Прежде любой город строили так, что в сердце его оказывались не мэрия, не полицейский участок и не какой-нибудь памятник, а карусели и детская площадка. И это правильно. Потому что, если в голове может находиться что угодно — всякие мысли, слякоть, дождь или снег — в сердце обязательно должны царить смех и радость.
Добавить в моё избранное
63 мин, 19 сек 10482
Она смущалась, не понимая, что ее трогает. Удивленно таращилась в темноту, но никого не видела. Только острые тени ветвей, туман и скользкие блики.
Хайниц словно читал ее мысли.
— Эй, да ты что, дурочка, ветра испугалась? — оборачивался он к растерянной спутнице.
— А, впрочем, — смеялся мальчик, — ты все время сидела в каморке, откуда тебе знать про ветер? Спорим, его нет ни на одной картинке в твоей дурацкой книжке? А все потому, что ветер невозможно увидеть. Его нельзя нарисовать, а можно только почувствовать. Так чувствуй! — он делал широкий жест рукой, словно приглашая девочку в путешествие.
— Живи!
Яна покорно семенила за ним. Она никогда еще не ходила так далеко и очень устала. Ноги ослабли и болели, коленки подгибались, промокшие ступни онемели от холода. У нее не хватало сил радоваться ветру.
А тот сердился и толкал ее в грудь. Залеплял волосами глаза. Девочка еле плелась, вслепую, наугад. И все-таки ни за какие блага в мире она не отказалась бы от этой прогулки. Такой убогой, крохотной, душной казалась сейчас затемненная комнатка, в которой Яна провела неполные шесть лет своей маленькой жизни.
— Побродил я сегодня по округе, — болтал, между тем, Хайниц, размахивая тростниковой палочкой и в такт шагам ударяя ей по голенищу сапога, хрустевшего на ходу. Чтобы обувь — слишком просторная для его ноги — не спадала, мальчик набил ее бумагой.
— Скучно у вас! Дети не играют. Никто не смеется. Все хмурые, злые. Собаку — и ту не встретишь. Только и сделал, что тростник сорвал для дудочки. Хочу организовать у вас детский клуб. Скажи, много ли ребят в городке? А, да ты и этого, наверное, не знаешь!
Яна молчала. Она, вообще, плохо понимала, о чем говорит ее новый друг.
Черные деревья городского парка сомкнулись зад головами детей, и ветер сник. Он еще завывал где-то в вышине, и жалобно, натужно скрипели под его порывами стволы, но внизу было тихо и почти тепло.
Девочка взбодрилась.
— Хайниц, смотри — листочки! Зеленые!
Из ночного тумана, хрупкое и нежное, окутанное молодой весенней зеленью, выступило чудо. Любимая береза старика Томаса.
— Не листочки, а лампочки! Держу пари, это твой дед ее разукрасил. Его стиль. Ну, что, пигалица, будешь кататься на карусели?
Девочка кивнула. Опираясь на его локоть, она вскарабкалась на дощатый помост. Вообще-то, на карусель полагалось взбираться по лесенке, но ту перегораживала толстая металлическая цепь.
— Ну, какую выбираешь? — спросил Хайниц.
— Хочешь эту, гнедую? Да не бойся, она смирная. Конь, чтоб ты знала — лучший друг человека.
Гладкий круп карусельной лошадки. Ой, да какая же она высокая! Малышке Яне ни за что не подняться в седло! Рыжее чудовище скалит длиннющие зубы. Пылает огненный глаз. Жар пышет из ноздрей.
Девочка отшатнулась — слишком быстро, слишком резко. Хайниц не успел ее подхватить. Тельце Яны, легонькое, как осенний лист, мягко спланировало на асфальт. Она и не ударилась по-настоящему, и сознание потеряла не от боли — от страха.
А тем временем Томас закончил подметать площадь перед ратушей и прилегающую к ней улицу Блуменгассе, опорожнил урны и поправил выставленные в ряд пластиковые стулья открытого кафе. Он мог возвращаться домой, но думы его блуждали вокруг спящего парка, вокруг березы и карусели, а человек, если у него нет более срочных дел, всегда устремляется за своими мыслями.
На душе у старика было спокойно. Все под контролем, все хорошо. Дети — дома, и дверь заперта. Комнатка внучки вдобавок закрыта на три оборота ключа. Да и не уйдет Яна. Робкая и запуганная, она боится собственной тени, а страх, как известно — лучший сторож. На ставнях — засовы, тугие, детским пальчикам не отворить. Так что можно не волноваться — девочка не причинит себе вреда. Вот за мальчишкой-сорванцом нужен глаз да глаз. Про вчерашнего найденыша Томас сразу понял, что парень — живчик, а все непоседливое и живое непременно должно сидеть под замком.
Он шел по асфальтовой тропинке, черной и блестящей, как антрацит. В боку чуть покалывало, и привычно ныла поясница. Сырая, ветреная ночь выжимала слезы из глаз. На периферии парка сгущалась тьма, словно замыкая его плотным кольцом. Зато чем ближе к центру, тем больше становилось света. Лампы сияли над туалетными будками, над киоском, над плотно утрамбованной песочной площадкой.
У карусели, на мокром песке, скорчилась тень. Маленькая, как будто детская, впрочем, в темноте он мог и обмануться. «Ну, что там опять?» — недовольно подумал Томас, ускоряя шаг.
— Эй! — крикнул старик, и тень выпрямилась.
Теперь он видел яснее. Лежащий на земле ребенок, а рядом с ним, на коленях — еще один.
Бог мой! Да это же Яна!
Он со всех ног бросился к внучке, оплеухой отшвырнул в сторону Хайница и, причитая от ужаса, подхватил девочку на руки.
— Яна!
Хайниц словно читал ее мысли.
— Эй, да ты что, дурочка, ветра испугалась? — оборачивался он к растерянной спутнице.
— А, впрочем, — смеялся мальчик, — ты все время сидела в каморке, откуда тебе знать про ветер? Спорим, его нет ни на одной картинке в твоей дурацкой книжке? А все потому, что ветер невозможно увидеть. Его нельзя нарисовать, а можно только почувствовать. Так чувствуй! — он делал широкий жест рукой, словно приглашая девочку в путешествие.
— Живи!
Яна покорно семенила за ним. Она никогда еще не ходила так далеко и очень устала. Ноги ослабли и болели, коленки подгибались, промокшие ступни онемели от холода. У нее не хватало сил радоваться ветру.
А тот сердился и толкал ее в грудь. Залеплял волосами глаза. Девочка еле плелась, вслепую, наугад. И все-таки ни за какие блага в мире она не отказалась бы от этой прогулки. Такой убогой, крохотной, душной казалась сейчас затемненная комнатка, в которой Яна провела неполные шесть лет своей маленькой жизни.
— Побродил я сегодня по округе, — болтал, между тем, Хайниц, размахивая тростниковой палочкой и в такт шагам ударяя ей по голенищу сапога, хрустевшего на ходу. Чтобы обувь — слишком просторная для его ноги — не спадала, мальчик набил ее бумагой.
— Скучно у вас! Дети не играют. Никто не смеется. Все хмурые, злые. Собаку — и ту не встретишь. Только и сделал, что тростник сорвал для дудочки. Хочу организовать у вас детский клуб. Скажи, много ли ребят в городке? А, да ты и этого, наверное, не знаешь!
Яна молчала. Она, вообще, плохо понимала, о чем говорит ее новый друг.
Черные деревья городского парка сомкнулись зад головами детей, и ветер сник. Он еще завывал где-то в вышине, и жалобно, натужно скрипели под его порывами стволы, но внизу было тихо и почти тепло.
Девочка взбодрилась.
— Хайниц, смотри — листочки! Зеленые!
Из ночного тумана, хрупкое и нежное, окутанное молодой весенней зеленью, выступило чудо. Любимая береза старика Томаса.
— Не листочки, а лампочки! Держу пари, это твой дед ее разукрасил. Его стиль. Ну, что, пигалица, будешь кататься на карусели?
Девочка кивнула. Опираясь на его локоть, она вскарабкалась на дощатый помост. Вообще-то, на карусель полагалось взбираться по лесенке, но ту перегораживала толстая металлическая цепь.
— Ну, какую выбираешь? — спросил Хайниц.
— Хочешь эту, гнедую? Да не бойся, она смирная. Конь, чтоб ты знала — лучший друг человека.
Гладкий круп карусельной лошадки. Ой, да какая же она высокая! Малышке Яне ни за что не подняться в седло! Рыжее чудовище скалит длиннющие зубы. Пылает огненный глаз. Жар пышет из ноздрей.
Девочка отшатнулась — слишком быстро, слишком резко. Хайниц не успел ее подхватить. Тельце Яны, легонькое, как осенний лист, мягко спланировало на асфальт. Она и не ударилась по-настоящему, и сознание потеряла не от боли — от страха.
А тем временем Томас закончил подметать площадь перед ратушей и прилегающую к ней улицу Блуменгассе, опорожнил урны и поправил выставленные в ряд пластиковые стулья открытого кафе. Он мог возвращаться домой, но думы его блуждали вокруг спящего парка, вокруг березы и карусели, а человек, если у него нет более срочных дел, всегда устремляется за своими мыслями.
На душе у старика было спокойно. Все под контролем, все хорошо. Дети — дома, и дверь заперта. Комнатка внучки вдобавок закрыта на три оборота ключа. Да и не уйдет Яна. Робкая и запуганная, она боится собственной тени, а страх, как известно — лучший сторож. На ставнях — засовы, тугие, детским пальчикам не отворить. Так что можно не волноваться — девочка не причинит себе вреда. Вот за мальчишкой-сорванцом нужен глаз да глаз. Про вчерашнего найденыша Томас сразу понял, что парень — живчик, а все непоседливое и живое непременно должно сидеть под замком.
Он шел по асфальтовой тропинке, черной и блестящей, как антрацит. В боку чуть покалывало, и привычно ныла поясница. Сырая, ветреная ночь выжимала слезы из глаз. На периферии парка сгущалась тьма, словно замыкая его плотным кольцом. Зато чем ближе к центру, тем больше становилось света. Лампы сияли над туалетными будками, над киоском, над плотно утрамбованной песочной площадкой.
У карусели, на мокром песке, скорчилась тень. Маленькая, как будто детская, впрочем, в темноте он мог и обмануться. «Ну, что там опять?» — недовольно подумал Томас, ускоряя шаг.
— Эй! — крикнул старик, и тень выпрямилась.
Теперь он видел яснее. Лежащий на земле ребенок, а рядом с ним, на коленях — еще один.
Бог мой! Да это же Яна!
Он со всех ног бросился к внучке, оплеухой отшвырнул в сторону Хайница и, причитая от ужаса, подхватил девочку на руки.
— Яна!
Страница 6 из 18
