Осень

Кто труп нашёл интересно? За горло его взять! Или свидетеля этого.

— Она… Она видела… Это дети сделали. Пять человек. Лет по пятнадцать-четырнадцать. Девушка с ними — тоже школьница. Одеты хорошо. Корову загоняла, смотрит: идут. Темно было, но она ясно видела… Они дорогу под ногами… из телефонов… и друг на друга светили. Говорит, серьёзные были. Один только смеялся. И — к дому прямиком… Вошли не стучась. Дверь толкнули и вошли.

Ярошенко чувствовал… пустоту. Ведь правда: след в луже крови где-то тридцать девятого размера. Дети! Не первый случай… И хотя, по долгу службы, Ярошенко должен был сомневаться, но — не мог. Он видел своими глазами… кровь и вспоротый живот. Он ещё не знал всех составляющих, но опыт, опыт! Невиданная жестокость! Когда он стоял над телом, нечто внутри его черепной коробке твердило: «Не всё так просто. Не всё! И ты знаешь это!» Верно — Крылову не грабили. Её убивали! Чтоб… чтоб показать свою силу. Потому что для них это было«круто»… Потому что она никому не была нужна. Всем на неё наплевать… Четырнадцать — пятнадцать лет! Это похоже на правду… О Боже, это и есть правда! Школьники! Тринадцать ножевых и вспоротый живот… — Ей интересно стало. Сами знаете этих баб… Соседка — вон её дом. Корову загнала — и к калитке. Стояла, глядела… Окна грязные. Да и криков вроде не было… громких. Пацаны там долго торчали… Эту Крылову не любил никто.

Несмотря на холод, Ярошенко пробил пот. Господи, что творится… — Милицию вызвала утром. У неё сын больной. Да и корову доить надо.

— Так она это… видела? — Следователь не узнал собственный голос. Он обернулся, поискал глазами женщину с заплаканным лицом. Но её уже не было. И почему? Какое право она имела плакать?

«Нет, — понял Ярошенко.»

— Она плакала не по соседке. Человеческая чёрствость не позволяет плакать по другим. У неё хватило ума понять, что, может быть, когда-нибудь — через неделю, месяц, год, когда она никому не будет нужна, — кто-то придёт и к ней. Те же пять человек. Те же школьники. Хорошо одетые школьники«.»

Ярошенко перевёл взгляд на Жданова и только сейчас заметил, как мертво его лицо. Кожа была до отвращения дряблой. Схвати за неё, потяни — она сползёт куском жёлтой тряпки. В глазах — чудовищная усталость. Усталость от мира. Усталость от собственного существования.

— Так она видела… Она знает, кто? — голос Ярошенко был подобен скрипу ржавых петель.

— Ну да, — с удивлением.

— У одного… у отца… три магазина. У дру… — Где они?! Почему не задержал?! — Ярошенко сорвался на крик. Люди у «буханки» побросали дела и с любопытством смотрели в их сторону, точно глядели милицейский сериал.

— Знаете что! — резко сказал Жданов.

— Вы, Геннадий Павлович, из района. Вы уедите. А мне здесь жить! Не моё это дело — за пацанами бегать. Кому нужна эта бабка? Мне лет немало. Я не хочу! Понимаете, не хочу, чтоб каждый встречный-поперечный тыкал мне в спину: «А, это он упрятал наших детей за решётку! Он упрятал моего сына в тюрягу!». Это ваша работа. Поймаете вы этих сопляков или нет — ничего не изменится. А если я приложу руку — каждый будет тыкать мне в спину… Ярошенко уже не слышал. Новая волна боли оглушила мозг. Он закрыл глаза, заткнул уши. Боль, как цунами, наткнулась на берега рассудка, смела города сочувствия, ярости, интереса… Интереса к этому делу. К этой никчемной старухе. К этим детям. Один раз они пришли. Может, больше они не придут? Когда что-то касается детей любимых богатыми отцами… «С терроризмом надо бороться!» С терроризмом! Волна отхлынула, оставив лишь пену… безразличия.

Он открыл глаза. Жданов стоял к нему спиной и курил. Серое облачко табачного дыма висело над его головой прогнившим нимбом.

— Геннадий Палыч! — Это был Славик, водитель.

— Поедим, а? Криминалиста не будет. Сообщил только что — грипп.

Славик улыбался. Он всегда улыбался. Казалось, ничто не могло сбить улыбку с его лица.

— Сейчас… Слушай, кто это? — Следователь показал на людей, что ещё тёрлись около «буханки».

— Работнички, блин, — ответил Жданов.

— Ждут, что вы им нальёте… — Разгони их к чёртовой матери! Иначе я их рядом с бабкой на носилки… Он посмотрел на небо. Чёрные тучи. Солнце казалось бледным размытым пятном. Становилось темно. И тихо. Он отчётливо слышал, как в груди бьётся сердце, точно резиновый мячик стучит по асфальту: бом-бом, бом-бом. Как хорошо! И головная боль прошла. Помимо воли Ярошенко сделал пару шагов, переступил через порог и оказался в тёмном коридоре. В коридоре дома, в котором была убита Крылова Анна Леоновна, тридцать второго года рождения. Убита? Сверху скажут: «Геннадий Ярошенко, не могли бы вы?.». Вот так… Было темно, но глаза привыкли: открытая дверь давала тусклый свет. По левую руку два красных газовых баллона. По правую — плитка, сковородки, банки. Ярошенко ощутил запах. Запах человеческих отходов. Он прикрыл нос рукой. Почему он не чувствовал его раньше?