Бездна

Мгновения невыносимой муки и напряжения отразились на его лице гримасой ужаса, и едва не промахнувшись, он влетел в квадрат белого света.

Поглощенный и ослепленный светом, он не мог ничего увидеть, сделать, понять. Парализованный от боли, слепой, он вжался в комок, не в состоянии сдерживать слезы.

Первым появился звук, отчетливый холодный, в нем было что-то от повседневной рутиной жизни. Постепенно слух полностью восстановился, но зрение белым размытым пятном не давало ему придти в себя.

— Мое зрение! Что с моим зрением?! Я ослеп?! Нет, нет, не может быть!

— Помогите! — то ли закричал, то ли подумал он, мысли путались, не давая прояснить его положение. При мыслях о порезанных ногах его пронзила такая боль и дрожь, что он даже боялся прикоснуться к ним.

Он снова закричал, и тут произошло чудо, его сознание озарил свет надежды, появился запах, который он не смог бы не с чем спутать, это запах больницы.

Он с мольбой открыл глаза, и увидел коридор, тот самый коридор, где в одной из комнат, лежит его Мари. Вокруг были люди, но они не реагировали на него, занимались своими привычным и делами, они не видели его.

Откуда-то появилась цыганка, она шла медленно, оглядывалась по сторонам, будто впервые была в больнице, потом она поравнялась с ним и грубо схватила его за ворот рубашки, повернула его лицо к себе, и долго всматривалась в него. Белый свет начал кружиться, вещун радостно закричал в груди, исполняясь надеждой на спасение. Взгляд цыганки проникал глубже, растворяясь где-то внутри него, прошло пару минут, после чего он начал терять сознание, проваливаясь, в белое залитое золотым светом помещение.

Туман заботливо укутывал реку, обнажая ее только на поворотах и косогорах берега. Темная магическая гладь завораживала, лишала дара речи, будто сами звезды, которые никогда не были видны здесь, спустились в реку, принеся с собой таинство существования жизни.

Она смотрела на воду как завороженная, тихая журчащая поверхность успокаивала, нагоняла истому и сон.

Не раз за время этого долгого пути, сквозь сырость и холод она видела утопленников с блаженными лицами, они внушали ей мысль, что покой и освобождение где-то вблизи. Расслабившись, она решила спуститься вниз, но ее остановили, вырвали из пьянящего наслаждения.

— Ты идешь? — спросил человек у нее за спиной.

— Да! — ответила она, вздрогнув от неожиданности, но повернув голову, никого не увидела.

Поднявшись с берега, она прошла через пелену тумана, и, завидев где-то в дымчато-темном горизонте светящийся круг пошла быстрее.

Сегодня кому-то удалось развести огонь, желание прикоснуться к чему-то теплому, яркому и не бесцветному, было сильнее всего, и, как оказалось было не у нее одной. Черные призрачные силуэты, проявляясь со всех сторон, шли по направлению светящегося огонька.

Сначала, на фоне горизонта, обнажив свою неуклюжесть и замшелость, показались каменные руины. Затем она увидела, яркие, словно отбрасывающие от себя туман, детские качели, затем показался дворик с развалившейся каменной аркой, и вот там дальше блестело что-то живое, настоящее. Она побежала, отбрасывая от себя на бегу руками туман и, наконец, добралась до спасительного тепла. Огонь, колыхаясь и потрескивая, играл с воздухом, люди собравшись вокруг него, жадно поглощали пламя глазами.

Пожилой афро — американец по-хозяйски подбросил поленья в огонь и запел. Она не знала, или не помнила слов этой песни, это было не важно. Песнь вошла в нее отголоском ее самой, ее прежней, которую она казалось, никогда не знала.

— Жизнь — это уникальное и прекрасное существо, с тоской сказал он, подбросив сухого хвороста в костер.

Она посмотрела в его глаза, в них отражались огненные змейки, отчего они казались не пустыми и холодными как у всех вокруг, а живыми, теплыми, радушными.

Она села рядом, подбросила сухих сучьев в костер, и впервые за все время улыбнулась.

— Вы правы, — скромно вымолвила она.

Он ответил ей улыбкой.

— Вы думаете, мы дойдем? — в нерешительности спросила она.

— До Великой Двери? Конечно, дойдем! И вы и я!

— А остальные?

— Никто не имеет права влиять на ток времени разумного существа, — ответил он. Звучит, конечно, странно, но это жизнь, божественный замысел и не нам его осуждать.

Она смутилась, подумала о чем-то, решила спросить, но запнулась на полуслове. Он поднес палец к губам, потом взял ее руки и поднес поближе к костру.

— Набирайтесь тепла, — сказал он.

И она смолкла, уставившись на огонь, дивясь прыткости и проворству этого оранжево-красного зверя.

Утро, укутавшись серым туманом, подкралось незаметно и быстро. И все люди, еще час назад жавшиеся друг к другу возле костра, устремились на Запад.

Она тоже пошла, не торопясь, экономя силы под бушующим северным ветром, и, согреваясь мыслями об огне.