Бездна

— Если он цветочник, то я зубная фея, — зло фыркнула она. Хотя, впрочем, это уже не важно. Кто бы ни дал тебе этот цветок, он тебе явно не друг.

— Но… — Не перебивай! Взять этот цветок в руки, все равно, что сесть на поезд, идущий в Ад. Последние свои кошмары помнишь?!

— Помню! — безнадежно опустив голову на руки, ответил он.

— Это только начало, цветок постарается сделать все, чтобы ты умер, наложил на себя руки и ли чтобы тебя убили. Но и это еще не все. То, что он сейчас делает, это он просто забавляется, когда он закончит цвести, а свое влияние он оказывает, только когда цветет, во все остальное время он обыкновенный сорняк, хоть и редкий, в общем, он заберет тебя с собой в Ад, это его задача. Ты не можешь его выкинуть, сжечь, утопить, он всегда будет возвращаться к тебе.

Это Гульнар — Цветок Ада, очень своенравное и упорное растение.

Он, встав, начал ходить по комнате.

— Но я не могу умереть! — в отчаянии вымолвил он.

— Как же моя жена, как же Мари!

— Выключи, пожалуйста, суп, он уже готов, — сказала она, кивнув в сторону кастрюли. Выход есть, но он тебе может не понравиться, — добавила она.

Безысходность и подавленность овладели Лансом, выражаясь во взгляде.

— Какой?

Пойдем, — сказала она, увлекая его вглубь дома. Здравый смысл попытался было возражать, мотивируя тем, что он совсем не знает эту цыганку, чтобы настолько доверять ей. Вдруг она заодно, правда, не понятно заодно с кем, но все же… И он решил прояснить этот вопрос, прислушиваясь в тоже время, к своему внутреннему голосу, он спросил:

— Почему вы мне помогаете?

— Ты думаешь, почему ты должен доверять мне, старой, умалишенной старухе?

— Нет. Я вовсе так не думаю, — смутился Ланс.

— Она, что, мысли читает что ли, — в страхе подумал он.

Цыганка посмотрела на него глубоким, различающим малейшие мелочи взглядом, потом взяла со стены фотографию и протянула ее Лансу.

— Это моя племянница. Когда-то, она обратилась ко мне за помощью, а я не смогла ей помочь. За все годы я не смогла забыть, как она умерла, не забыла ту ночь, когда злые силы отняли ее у меня! Я долго просила, очень долго, чтобы мне дали искупить мою вину, а увидев тебя, поняла, что мои мольбы услышаны.

— А как ее звали?

— Лейла. Прекрасная, жизнерадостная девушка, которая никому не сделала зла. Ее мать умерла, когда она была совсем крошкой, и я вырастила ее.

Слушая ее исповедь, Лансу невольно стало стыдно за свои недавние мысли, почти физически он ощутил чужую горечь и боль.

— Извините, меня, — сказал он.

— Ничего, я все понимаю. Ты, главное, набирайся храбрости, если все получится, ты сможешь спасти свою Мари. Она же в коме? Да?! Автокатастрофа?

— Да, но откуда вы… — Я же не шарлатанка какая-нибудь, — хмыкнула она, вернув себе привычное выражение лица.

— Пойдем за мной. И осторожно, здесь ступеньки.

В подвале было темно, мутная лампочка грязно желтого цвета, моталась из стороны в сторону, бросая блики на окружающее пространство. Отрешенность этого места от объективной реальности он ощутил сразу, но ему было все равно, сейчас он думал о ней, о своей Мари.

То, что рассказала ему Мирелла, было безумным, абсолютно лишенным здравого смысла действием, но надежда на спасение не только его, но и ее забрезжила слабым светом. Ради того чтобы она жила, как и прежде улыбалась, радовалась жизни, солнцу небу над головой, ради всего счастливого чтобы было в их, пусть не долгой, но такой яркой совместной жизни, он был готов спуститься даже в Ад.

Зайдя к себе в квартиру, он ощутил этот мерзкий аромат, и его всего даже передернуло от омерзения. Открыв все окна и форточки, он, как и велела ему цыганка, поставил напротив своей кровати старое, в стиле барокко черное зеркало. Появившаяся шальная мысль выбросить этот чертов цветок на помойку, чтобы хотя бы избавиться от этого запаха, пришла ему в голову практически сразу, как он перешагнул через порог. Подойдя к горшку, он грубо схватил цветок, и, высунувшись в окно, швырнул его в сумрак темного переулка. Ощутив сразу же рвотный позыв, он едва успел добежать до туалета, этот запах чувствовался даже во рту, исходил, как ему чудил, теперь от него самого. Умывшись ледяной водой, он посмотрел на себя в зеркало. Мокрое, осунувшееся лицо с синими, как у наркомана кругами под глазами, смотрело на него из зеркальной глади. Еще раз умывшись, он вернулся в комнату и остановился на пороге, не веря собственным глазам — горшок с цветком, целый и невредимый стоял на прежнем месте.

Не в силах бороться с иррациональностью происходящего, он пошел на кухню, и, выпив нужную для сна дозу снотворного, лег спать.

Дневник памяти Ночь уже опустилась на город, наводя сумеречным дыханием свой порядок, я, попрощавшись с Генри, своим старым и добрым другом коих осталось не так много, пошел обратно домой.