Бездна

Остановившись возле одного из небольших рекламных щитов, которые не редко размещаются в дорогих, публичных заведениях, я заметил холеное, похожее на бобровую мордочку лицо главного редактора Стива Лоренса. Он был в дорогом смокинге от SilvanoLattanzi и держался с нарочитой важностью. Увидев меня, он протянул мне руку, крайним зрением я заметил, золотой браслет, новеньких швейцарских MauriceLacroix.

После рукопожатия он улыбнулся беззаботной улыбкой, и по-отечески хлопнул меня по плечу.

— Рад тебя видеть, Ланс.

— Вам спасибо за приглашение.

— Ты уже успел с кем-нибудь познакомиться? У нас здесь сегодня много новых лиц.

— Нет, не успел, — вяло без интереса ответил я.

О, не беспокойся! — воскликнула бобровая мордочка, не заметив у меня отсутствия азарта к новым знакомствам.

— Это легко исправить!

И с мягкой непринужденностью светского льва, потащил меня в гущу гостей. Многих из них я нашел весьма занимательными и применил бы в качестве моих будущих персонажей. Джон Гуттенберг, остановив свой хмурый блуждающий взгляд, по всей вероятности на мне, решил завести нас обоих в море философского диспута.

— Почем, как вы думаете, драматические произведения еще не исчерпали своей привлекательности?— спросил он и, не дав мне ответить, продолжил, — Почему, например, поэзия, имевшая такой большой успех в Античное, Средневековое и более позднее время, мало интересует нынешнее поколение? Ведь аналогичные события происходили и происходят и с другими жанрами. Не боитесь ли вы, что ваш жанр психологической драматической литературы начнет уступать другим, таким, как детектив или сатира?

— Ну и вопросы у вас?! — решил отшутиться я.

Тут в разговор вмешался Дирк Бишоп, начинающий писатель драматичных произведений. Это был живой, очень подвижный молодой человек с искрящимся взглядом и доброй улыбкой.

— А какая разница, почему? — Главное, что за это платят! И он похлопал себя по правому карману, где незамедлительно, что-то звякнуло.

Гуттенберг поморщившись от реплики молодого писаки, сделал пренебрежительный жест рукой.

— Это все не серьезно, — добавил он.

— На мой взгляд, мы очень легко забываем то, что причиняет нам боль. А если бы человечество помнило про свою боль, я не имею в виду социальную прерогативу в стремлении к идеализму, я лишь говорю о разумности человеческих действий, то оно вынесло бы немало уроков из собственной истории.

— А разве это не так? — решил поддержать разговор я.

— О, нет. Вспомните о бесчинствах во время Второй Мировой войны, войн во Вьетнаме, Афганистане, и посмотрите на мир сегодняшний. Нет, человечество определенно лишено здравого ума.

— Вполне вероятно, вы и правы, — услышал я голос Дирка. А как же внутренний мир человека, нельзя же все бразды правления отдавать только разуму.

Воспользовавшись паузой, я взял у проплывающего мимо официанта пару коктейлей, один себе, другой Дирку, и тот, учтиво кивнув, взял его.

— Вы что же хотите поговорить о внутреннем мире Гитлера или Сталина? — парировал Гуттенберг и в его голосе прозвучали металлические нотки.

— О, вы о чем… — Максимум террора в минимальное время, против наименьшего количества объектов, — продолжил он, перебив Дирка.

— Это не какой не внутренний мир! — вмешался я. Это реализм фантасмагорий политических операций, — заявил я.

— Вы, конечно, скажете, что во всем виноваты политики! И действительно, очень легко на них все свалить. Но позвольте предупредить ваши слова. Политики — это вершина социальной иерархии, да, это безусловно. Ну а как они ими становятся?! При поддержке масс! На мой взгляд, если у штурвала страны деспот и тиран, значит, народ хотел его там видеть, явно или «по Фрейду», но хотел.

Гуттенберг, задумавшись, начал поглаживать усы платком.

— То есть вы сводите все к выбору, который делает отдельно взятый человек. А как же память о боли?

— Память у всех разная и боль тоже, что больно для вас, для меня может быть мало ощутимым и наоборот. А что касается этого же понятия, но на большом формате, то суть сводится к тому, что человечество всегда хочет хлеба и зрелищ. И от этого никуда не деться, природа у нас такая, — закончил я под аплодисменты Дирка.

— Я вижу, вы развлекаетесь, — по доброму заметил Лоренс, подкравшись сзади, выглядел он очень довольным, а его кошачьи, цвета виски, глаза уже блестели от выпитого.

— Мы довольно интересно закончили весьма любопытный спор, — ответил Гуттенберг, сохранив на лице маску беспристрастия.

— Что ж, очень хорошо, что гости нашего праздника приятно проводят время, — продолжил Лоренс.

— Ланс, я могу с тобой поговорить?

— Конечно, — слегка удивившись, ответил я. А где Джесси?

— Она задерживается по семейным обстоятельствам. Так вот. О чем это я?! Ах да.