Окончание «Дневника Неизвестного» запомнилось своей незавершённостью, многоточие открывало дорогу в ад или, что хуже, в безысходность. Словно топор палача резко опустился и отрубил напрочь всякую надежду…
Добавить в моё избранное
10 мин, 11 сек 12467
Страх, этот извечный наш спутник, когда речь о жизни и смерти, снова зашевелился где-то внутри, выпустил острые коготки, а следом громадной бесформенной тенью замаячил и ужас, могущий запросто накрыть с головой. Сердце опять подскочило, заколотило с удвоенной силой. Выходить в неизвестность расхотелось напрочь. Но и тут находиться тоже не стоило. И он остановился в нерешительности, не дойдя до двери на улицу шага три. Возможно, это и спасло, страх сыграл на его стороне, в кои-то веки выступив в роли союзника.
Что-то длинное, розовое наотмашь стегануло по косяку, только щепки полетели. Холин от неожиданности отскочил и как зачарованный уставился в дверной проём — розовое и длинное, шелестя и выгибаясь, как взбесившаяся верёвка, елозило у порога, при этом щепки летели уже и от него, словно там на полную мощь заработала дисковая пила. Только беззвучно заработала, без надсадного завывания, без визга, лишь щепки с противным тупым деревянным стуком отскакивали в стороны. А потом розовое замерло, помедлило и приподнялось над полом, покачиваясь из стороны в стороны, как кобра перед стремительным ударом. Даже раздвоённый конец там имелся, и нацелился он не куда-нибудь, а ему в голову. Даже показалось, что кто-то (или что-то?) уставился на него и рассматривает, как букашку под микроскопом. Кто-то чуждый этому миру, этой реальности, этой жизни. Охотник за этими неповоротливыми букашками. Безжалостный, беспощадный.
Ничего не соображая, Холин рванул назад по коридору, туда, где торговый зал со стеллажами. И вовремя рванул. В спину плотно ударило, прямиком в рюкзак, прилетело основательно, сильно, и он полетел головой вперёд, размахивая руками, чтобы хоть как-то удержать равновесие. Но не удержал, споткнулся раз, другой и растянулся на полу, больно приложившись плечом. Но отдышаться не было времени, даже оглянуться назад нет сил, он только глаза скосил и чуть не заорал — лежал-то прямо на тех трещинах. Вскочил затравленным, загнанным зверем и вон отсюда, хоть куда-нибудь, хоть в какую-нибудь щель зарыться, в нору, яму, хоть под стеллаж, хоть под стол, потому что на месте трещин уже пучился, горбатился и выгибался пол, и что-то с тяжёлым, сиплым, как у заядлого курильщика, дыханием выпирало из-под него лоснящейся тушей.
В торговом зале вдруг вдребезги разлетелась дальняя витрина, и осколки дождём посыпались внутрь — какая-то тварь высадила окно массивной мордой и теперь ворочалась там, на подоконнике, спуская длинное, изломанное тело внутрь, не спеша спуская, будто по частям. Холина охватила настоящая паника, ибо он разглядел, что там спускается — похожий на гусеницу детский паровозик с вагончиками-вагонетками и круглой ухмыляющейся мордой клоуна вместо локомотива. Конусообразная шляпа на макушке сползла на бок и при очередном рывке тела свалилась, наконец, с грохотом на пол. Саня затравлено оглянулся через плечо, машинально помассировав его пальцами (планета будет валиться в тартарары, но человек всегда остановится, чтобы вытряхнуть из ботинка мешающий бежать камешек), и то, что он там увидел, заставило кожу покрыться мурашками: лоснящаяся туша уже выпростала из-под пола суставчатые лапы и, опираясь на них, вытягивало из дыры остальное — тело огромного паука с колыхающимся, как желе, необъятным брюхом. Красные глаза чудовищного хищника буквально гипнотизировали, выедая остатки самообладания, но что-то внутри Холина ещё оставалось, какая-то часть силы воли не сгинула, не растворилась в поступившем вплотную кошмаре. Вызывало ужас то, что они потом делали… Откуда тот Неизвестный о таком знал? Если не остался каким-то чудом жив, чтоб про то написать?
Мысль эта прибавила сил и решимости — чем он хуже? Если так же хочет жить? Так же быть под этим небом и дышать этим же воздухом? Холин нутром понимал, что для спасения у него секунда-другая, потому что паук почти выбрался, а клоун-локомотив, ощерив совсем не нарисованную, а вполне реальную пасть с жёлтыми клыками, подползал неотвратимо с другой стороны, сшибая попутно стеллажи, как кегли. За пастью проглядывали вагончики с нарисованными человеческими фигурками и казалось, что фигурки эти двигаются сами по себе, вихляясь и кривляясь, тянут руки, поворачивают абрисы голов, следя и направляя. На Саню навалилась такая жуть, что, почти не соображая, на одном инстинкте, он схватил тяжёлый картонный ящик с какими-то консервами и засадил им в окно напротив — откуда только силы взялись поднять и швырнуть. Очередной звон разбитого стекла и очередной водопад осколков, а с ними вдруг и свежестью пахнуло, весной, жизнью. В гигантском прыжке он буквально вынес себя на улицу, туда, в вечер и прохладу, и отчаянно помчался вдоль здания, прочь и прочь от того кошмара, что висел, казалось, на плечах, въелся в сознание и стал уже неотъемлемой его частью — не вытравить, не избавиться, как ни старайся. Висел плотно, тяжело прижимая к земле, заплетая ноги и туманя разум.
Он выскочил за угол и обомлел.
Что-то длинное, розовое наотмашь стегануло по косяку, только щепки полетели. Холин от неожиданности отскочил и как зачарованный уставился в дверной проём — розовое и длинное, шелестя и выгибаясь, как взбесившаяся верёвка, елозило у порога, при этом щепки летели уже и от него, словно там на полную мощь заработала дисковая пила. Только беззвучно заработала, без надсадного завывания, без визга, лишь щепки с противным тупым деревянным стуком отскакивали в стороны. А потом розовое замерло, помедлило и приподнялось над полом, покачиваясь из стороны в стороны, как кобра перед стремительным ударом. Даже раздвоённый конец там имелся, и нацелился он не куда-нибудь, а ему в голову. Даже показалось, что кто-то (или что-то?) уставился на него и рассматривает, как букашку под микроскопом. Кто-то чуждый этому миру, этой реальности, этой жизни. Охотник за этими неповоротливыми букашками. Безжалостный, беспощадный.
Ничего не соображая, Холин рванул назад по коридору, туда, где торговый зал со стеллажами. И вовремя рванул. В спину плотно ударило, прямиком в рюкзак, прилетело основательно, сильно, и он полетел головой вперёд, размахивая руками, чтобы хоть как-то удержать равновесие. Но не удержал, споткнулся раз, другой и растянулся на полу, больно приложившись плечом. Но отдышаться не было времени, даже оглянуться назад нет сил, он только глаза скосил и чуть не заорал — лежал-то прямо на тех трещинах. Вскочил затравленным, загнанным зверем и вон отсюда, хоть куда-нибудь, хоть в какую-нибудь щель зарыться, в нору, яму, хоть под стеллаж, хоть под стол, потому что на месте трещин уже пучился, горбатился и выгибался пол, и что-то с тяжёлым, сиплым, как у заядлого курильщика, дыханием выпирало из-под него лоснящейся тушей.
В торговом зале вдруг вдребезги разлетелась дальняя витрина, и осколки дождём посыпались внутрь — какая-то тварь высадила окно массивной мордой и теперь ворочалась там, на подоконнике, спуская длинное, изломанное тело внутрь, не спеша спуская, будто по частям. Холина охватила настоящая паника, ибо он разглядел, что там спускается — похожий на гусеницу детский паровозик с вагончиками-вагонетками и круглой ухмыляющейся мордой клоуна вместо локомотива. Конусообразная шляпа на макушке сползла на бок и при очередном рывке тела свалилась, наконец, с грохотом на пол. Саня затравлено оглянулся через плечо, машинально помассировав его пальцами (планета будет валиться в тартарары, но человек всегда остановится, чтобы вытряхнуть из ботинка мешающий бежать камешек), и то, что он там увидел, заставило кожу покрыться мурашками: лоснящаяся туша уже выпростала из-под пола суставчатые лапы и, опираясь на них, вытягивало из дыры остальное — тело огромного паука с колыхающимся, как желе, необъятным брюхом. Красные глаза чудовищного хищника буквально гипнотизировали, выедая остатки самообладания, но что-то внутри Холина ещё оставалось, какая-то часть силы воли не сгинула, не растворилась в поступившем вплотную кошмаре. Вызывало ужас то, что они потом делали… Откуда тот Неизвестный о таком знал? Если не остался каким-то чудом жив, чтоб про то написать?
Мысль эта прибавила сил и решимости — чем он хуже? Если так же хочет жить? Так же быть под этим небом и дышать этим же воздухом? Холин нутром понимал, что для спасения у него секунда-другая, потому что паук почти выбрался, а клоун-локомотив, ощерив совсем не нарисованную, а вполне реальную пасть с жёлтыми клыками, подползал неотвратимо с другой стороны, сшибая попутно стеллажи, как кегли. За пастью проглядывали вагончики с нарисованными человеческими фигурками и казалось, что фигурки эти двигаются сами по себе, вихляясь и кривляясь, тянут руки, поворачивают абрисы голов, следя и направляя. На Саню навалилась такая жуть, что, почти не соображая, на одном инстинкте, он схватил тяжёлый картонный ящик с какими-то консервами и засадил им в окно напротив — откуда только силы взялись поднять и швырнуть. Очередной звон разбитого стекла и очередной водопад осколков, а с ними вдруг и свежестью пахнуло, весной, жизнью. В гигантском прыжке он буквально вынес себя на улицу, туда, в вечер и прохладу, и отчаянно помчался вдоль здания, прочь и прочь от того кошмара, что висел, казалось, на плечах, въелся в сознание и стал уже неотъемлемой его частью — не вытравить, не избавиться, как ни старайся. Висел плотно, тяжело прижимая к земле, заплетая ноги и туманя разум.
Он выскочил за угол и обомлел.
Страница 2 из 3
