В большом доме тихо. Взрослые уехали в гости.
Добавить в моё избранное
9 мин, 5 сек 2259
От неожиданности и испуга Лиза заорала так громко, что переполошила всех. А старик исчез.
С Софой выходила особая история. Софа и сама была особенная. Она родилась на Касьяна, лютым февралем. Именины ей справляли раз в четыре года. С малых лет она боялась заходить в храм. По малолетству капризничала, рыдала, умоляла не брать её в то место. Став постарше терпела обедню без капризов, только цепенела под взглядами святых… Софа боялась их так сильно, что забывала дышать. Почти теряющую сознание девочку приходилось уносить прочь.
Раз Софа спросила у Филипповны отчего деревенская лекарка страшная такая в церкви была — лицо чёрное сделалось, а на руках словно железные перчатки. Испугалась Филипповна, наказала помалкивать — смекнула, что степенная добропорядочная вдова Любовь, слывущая чуть ли не святой, соблюдающая все обряды и праздники, помогающая в храме, припадающая к руке батюшки — на самом деле ведьма!… — Was ist das?! — ещё громче вопросила бонна. Она успела развернуть свёрток и теперь брезгливо рассматривала его странное содержимое: грязный обмылок и закопчённый осколок зеркала.
При виде этих предметов, кухарка ахнула, закрестилась мелко-мелко, забормотала молитву.
— Грех, грех-то какой! Поди прочь, окаянная, — замахнулась Филипповна на девчонку.
— Вот возвернётся барин, я ему всё расскажу!
— Не надо рассказывать, нянюшка, — голос Лизы задрожал, но она справилась с собой и продолжила.
— Я попросила Акулину раздобыть эти вещи.
— Но зачем? Wozu??
— Гадать собиралась… — Нельзя сейчас гадать, барышня! — всполошилась кухарка.
— Опасное время, самый разгул нечистых!
И тут же накинулась на Акульку:
— Ты где взяла эту сквернь?
— В заброшенной баньке, за Лысым оврагом.
— Отчаянная ты девка, Акулина, — покачала головой нянька, — Не побоялась туда сунуться.
Акулина виновато засопела, благоразумно умолчав о том, что за смелось барышня посулила ей полтинник. А потом зачастила, тараща глаза:
— Таким меня там страхом пробрало, Филипповна, таким страхом! Еле жива осталась! Огрела меня по спине лапа когтистая! Продрала когтями, почище чем у лешака!
— Тьфу на тебя, дурища, — прикрикнула нянька, — хорош брехать-то.
— Вот вам крест, правду говорю! Так драло меня по спине, так драло, быдто разорвать хотело. Насилу вырвалась, крестик помог, — перекрестившись, Акулька всхлипнула.
Ветхая шаль, в которую она куталась, и точно оказалась изодранной со спины.
— В прошлом годе, на Святки у Саврасовых дочь гадала, — вдруг вспомнила кухарка.
— Люди сказывали, стала быдто статуя, вот чисто изо льда!
Филипповна шикнула на неё, да поздно — барышни наперебой запросили:
— Расскажи, Устинья, расскажи!
Даже Марьяша и Наум притихли, предвкушая сказку, и только Софа продолжала сидеть возле печки, и казалось, ничего не слышала.
— Ну, рассказывай теперь, раз начала, — поджала губы Филипповна.
— Господам не понравятся ваши побасЁнки! Вы испугаете детей! — возмутилась бонна.
— Господам не пондравится, что кто-то пристрастился к смородиновке из их запасов! Градус там большой!
АА вспыхнула, поднялась из-за стола, но барышни обступили её, обняли, зашептали:
— Матушка с батюшкой ничего не узнают. Мы им ничего не расскажем, правда же? Дорогая, давайте послушаем!
И бонна сдалась, грузно усевшись обратно к столу и обмахивая платочком раскрасневшееся лицо.
— Старшая дочь Саврасовых странная завсегда была, — завела кухарка певуче.
— Ихняя прислуга сказывала, что ни подруг, ни кавалеров у неё не водилось. А о прошлом годе, на праздники, надумала она гадать в бане на зеркалах. Да одна туда отправилась, никому ничего не сказала. Нашли её поутру — помертвевшая стояла посередь бани, быдто статУя, что господа понаставили в саду. От зеркал одни осколки остались… Дворовые мужики, пока в дом её несли, еле сдюжили — такА тяжёлая стала! После отогрели барышню, водой освящённой обмыли — ожила вроде. Но совсем скажённая сделалась. Всё ищет кого-то, бродит по дому, как неприкаянная. И молчит — ни слова от неё больше не слышали. Зеркала её пугать стали. Девки божились, что вот пройдёт она мимо зеркала, а отражение её ещё остаётся. Замрёт и смотрит оттудова так жалобно, быдто просит о чём-то… Такие вот страсти… — У нас в детской игоша живёт, — подала вдруг от печи голос Софа.
— Он круглый и махонький, чуть побольше клубка. Лохматый, лица нет, только глаза видно — злые, красные, огоньками горят. И катается… Он меня покусал, помнишь нянюшка?
— Дворовый Журка тебя покусал, детонька… — Филипповна жалостливо смотрит на младшую барышню.
Вот ведь крест господам. Лицом уродилась — ангел пречистый: белокожая, ясноглазая, с длинными золотистыми локонами. А умом блажная, странная… и в кого только такая?…
С Софой выходила особая история. Софа и сама была особенная. Она родилась на Касьяна, лютым февралем. Именины ей справляли раз в четыре года. С малых лет она боялась заходить в храм. По малолетству капризничала, рыдала, умоляла не брать её в то место. Став постарше терпела обедню без капризов, только цепенела под взглядами святых… Софа боялась их так сильно, что забывала дышать. Почти теряющую сознание девочку приходилось уносить прочь.
Раз Софа спросила у Филипповны отчего деревенская лекарка страшная такая в церкви была — лицо чёрное сделалось, а на руках словно железные перчатки. Испугалась Филипповна, наказала помалкивать — смекнула, что степенная добропорядочная вдова Любовь, слывущая чуть ли не святой, соблюдающая все обряды и праздники, помогающая в храме, припадающая к руке батюшки — на самом деле ведьма!… — Was ist das?! — ещё громче вопросила бонна. Она успела развернуть свёрток и теперь брезгливо рассматривала его странное содержимое: грязный обмылок и закопчённый осколок зеркала.
При виде этих предметов, кухарка ахнула, закрестилась мелко-мелко, забормотала молитву.
— Грех, грех-то какой! Поди прочь, окаянная, — замахнулась Филипповна на девчонку.
— Вот возвернётся барин, я ему всё расскажу!
— Не надо рассказывать, нянюшка, — голос Лизы задрожал, но она справилась с собой и продолжила.
— Я попросила Акулину раздобыть эти вещи.
— Но зачем? Wozu??
— Гадать собиралась… — Нельзя сейчас гадать, барышня! — всполошилась кухарка.
— Опасное время, самый разгул нечистых!
И тут же накинулась на Акульку:
— Ты где взяла эту сквернь?
— В заброшенной баньке, за Лысым оврагом.
— Отчаянная ты девка, Акулина, — покачала головой нянька, — Не побоялась туда сунуться.
Акулина виновато засопела, благоразумно умолчав о том, что за смелось барышня посулила ей полтинник. А потом зачастила, тараща глаза:
— Таким меня там страхом пробрало, Филипповна, таким страхом! Еле жива осталась! Огрела меня по спине лапа когтистая! Продрала когтями, почище чем у лешака!
— Тьфу на тебя, дурища, — прикрикнула нянька, — хорош брехать-то.
— Вот вам крест, правду говорю! Так драло меня по спине, так драло, быдто разорвать хотело. Насилу вырвалась, крестик помог, — перекрестившись, Акулька всхлипнула.
Ветхая шаль, в которую она куталась, и точно оказалась изодранной со спины.
— В прошлом годе, на Святки у Саврасовых дочь гадала, — вдруг вспомнила кухарка.
— Люди сказывали, стала быдто статуя, вот чисто изо льда!
Филипповна шикнула на неё, да поздно — барышни наперебой запросили:
— Расскажи, Устинья, расскажи!
Даже Марьяша и Наум притихли, предвкушая сказку, и только Софа продолжала сидеть возле печки, и казалось, ничего не слышала.
— Ну, рассказывай теперь, раз начала, — поджала губы Филипповна.
— Господам не понравятся ваши побасЁнки! Вы испугаете детей! — возмутилась бонна.
— Господам не пондравится, что кто-то пристрастился к смородиновке из их запасов! Градус там большой!
АА вспыхнула, поднялась из-за стола, но барышни обступили её, обняли, зашептали:
— Матушка с батюшкой ничего не узнают. Мы им ничего не расскажем, правда же? Дорогая, давайте послушаем!
И бонна сдалась, грузно усевшись обратно к столу и обмахивая платочком раскрасневшееся лицо.
— Старшая дочь Саврасовых странная завсегда была, — завела кухарка певуче.
— Ихняя прислуга сказывала, что ни подруг, ни кавалеров у неё не водилось. А о прошлом годе, на праздники, надумала она гадать в бане на зеркалах. Да одна туда отправилась, никому ничего не сказала. Нашли её поутру — помертвевшая стояла посередь бани, быдто статУя, что господа понаставили в саду. От зеркал одни осколки остались… Дворовые мужики, пока в дом её несли, еле сдюжили — такА тяжёлая стала! После отогрели барышню, водой освящённой обмыли — ожила вроде. Но совсем скажённая сделалась. Всё ищет кого-то, бродит по дому, как неприкаянная. И молчит — ни слова от неё больше не слышали. Зеркала её пугать стали. Девки божились, что вот пройдёт она мимо зеркала, а отражение её ещё остаётся. Замрёт и смотрит оттудова так жалобно, быдто просит о чём-то… Такие вот страсти… — У нас в детской игоша живёт, — подала вдруг от печи голос Софа.
— Он круглый и махонький, чуть побольше клубка. Лохматый, лица нет, только глаза видно — злые, красные, огоньками горят. И катается… Он меня покусал, помнишь нянюшка?
— Дворовый Журка тебя покусал, детонька… — Филипповна жалостливо смотрит на младшую барышню.
Вот ведь крест господам. Лицом уродилась — ангел пречистый: белокожая, ясноглазая, с длинными золотистыми локонами. А умом блажная, странная… и в кого только такая?…
Страница 2 из 3
