— Хочу сметану и крылья! — несколько минут я, не мигая, смотрю на луну.
Добавить в моё избранное
8 мин, 21 сек 3711
Он думает, что играю с ним. Нет, мне этого не нужно. Я примирительно отворачиваюсь.
Некоторое время он стоит неподвижно, а потом, осознав, что выместить свою боль ему не удастся, как-то нелепо смаргивает и полуприседает на задние ноги. Теперь он похож на совсем маленькое и беззащитное существо. Погрустнев всем видом, даже ссутулившись, он тихо уходит в ночь: жертва. Добыча или охотник — третьего не дано. Я уже было раскрыла рот, чтобы окликнуть его. Но тут же и закрыла — он меня попросту не поймет: мы говорим разными языками.
Я сижу и долго еще смотрю на его беззащитную спину и шаркающую походку. Он еще не вырос. Если хватит крови и сил, то дорастет. Если сможет свою точку сборки взрастить, выхолить в стержень, дорастет.
Отрываю взгляд от следов на влажной земле, крепко зажмуриваюсь. Слушаю свое тело. На шершавой коре дуба сидеть удивительно удобно и тепло: сейчас она отдает то, что собирала весь майский день. И я жмурюсь от удовольствия и вновь поднимаю глаза вверх. Под моим взглядом Луна бежит по небу со скоростью проплывающих облаков. Остановилась она лишь, зацепившись за вершину косматой ели.
Странное ощущение преследует меня. Всегда мне нравилась ночь. Все равно летняя ночь, теплая, как сейчас. Или зимняя, когда сидишь, свернувшись калачиком на подоконнике: снизу тебя согревает теплый воздух, а оттуда, из-за стекла бьется холод: тихий снег падает большими хлопьями, искрясь в невесомом безветренном свете фонарей. Иногда ради развлечения можно охотиться за снежинками, пытаться поймать пушистые звездочки сквозь стекло. Весь дом давно уснул, и только я стерегу полночь. Тихо, спокойно, уютно. Ночь — это мое время суток. Здесь я чувствую себя собой. Здесь никто не притворяется, что он рядом. Здесь одиночество чистой воды. Одиночество — это один ночью. Самое одинокое время — моя ночь.
Я поймала себя на чувстве, что уже довольно долго сижу, сфокусировав взгляд на самом краешке черного листка, собравшись в один комок и распушив чувства, будто направившись в другие миры. Все мы так путешествуем: прорываясь через одну точку взглядом, расширяя ее.
Если б я жила далеко, но не в пространстве, а во времени: давно-давно, то меня бы сожгли на костре. Впрочем, меня, наверно, и сожгли. Когда я жила далеко-далеко. И из-за этого я сейчас такая — выжженная наполовину. И никогда не знаешь, какой половиной я повернусь в следующий момент.
Вдруг, я почувствовала резкий толчок. Немедленно вскочила и вцепилась всеми когтями в ветку. Насторожилась. Тишина. И дерево снова стоит незыблемо.
А под деревом стоит причина «деревотрясения». Стоит, прислонившись лбом к шершавой коре. Молодой человек, насколько позволяла разглядеть листва, довольно необычной внешности. Неподвижно стоит, даже губами не шевелит. Но я всем существом, слышу, вижу, чувствую его мольбу: «Господи, пожалуйста! Вот уже и март закончился… А кошечки все нет!» Просто и горько.
Я чуть дрогнула от первого порыва, но осталась на месте. Помню, много раз помню, как пыталась, спешила, за просто так раздаривала. Тепло дарила, развлекала, как могла, мурлыкала что-то утешающее, свернувшись клубком у сердца, боль утишала, на себя отвлекала, кровь отдавала. Много… Пока однажды меня не взяли за шкирку и… С тех пор, я так не делаю.
Я научилась больше молчать и думать. По-любо-пытствую. Вот, например, этот мальчик. Как и все, он хочет счастья, как и все не хочет быть один, как и все хочет повстречать свою любимую. Как и все, ничего не хочет для этого делать.
Тут много нервов можно попортить… Да, и жалость — отвратительное чувство. И все-таки уже тянусь к этому стоящему под деревом мальчику. И натыкаюсь на его иголки. Что ж, вольному воля.
Отлепился от дерева, прилепился к горлышку пивной бутылки. Ушел, недоумевая и жалея себя.
Говорят, что у меня категоричное, совсем нецветное мышление. Теперь уже нет. Несколько сотрясений сердца, и мозг уже видит все не так контрастно, разбивает на множество оттенков, аккуратно раскладывая по полочкам полутона.
Я снова тряхнула головой, тут же перепрыгнула на другую ветку, на другое настроение.
Не успела осмотреться, как что-то тяжелое прижало меня к дереву, в то же время чьи-то зубы щелкнули, прикусив «кошачье место».
Распластавшись, рванулась. Перевернулась, воем, напряжением выскользнула. Меж разрывов листьев. Ушла. Снова тихо. С безопасного расстояния уставилась на обидчика из клубка когтистой шерсти.
Он пожирал меня глазами из темноты листвы, не осмеливаясь приблизиться. Ничего так, симпатичный, но абсолютно лишен манер. Ох, ну все мужчины ведут себя одинаково. «А поговорить?» — лукаво осведомилась я. Ушел. Обиделся. Я только усмехнулась в усы.
Лунные часы уже пробили полночь. Да, пора. Вздохнула полной грудью, впуская в себя ночь, стараясь насытиться, надышаться ей. Зажмурилась, пытаясь сохранить ощущения. И в последний раз посмотрела на луну.
Некоторое время он стоит неподвижно, а потом, осознав, что выместить свою боль ему не удастся, как-то нелепо смаргивает и полуприседает на задние ноги. Теперь он похож на совсем маленькое и беззащитное существо. Погрустнев всем видом, даже ссутулившись, он тихо уходит в ночь: жертва. Добыча или охотник — третьего не дано. Я уже было раскрыла рот, чтобы окликнуть его. Но тут же и закрыла — он меня попросту не поймет: мы говорим разными языками.
Я сижу и долго еще смотрю на его беззащитную спину и шаркающую походку. Он еще не вырос. Если хватит крови и сил, то дорастет. Если сможет свою точку сборки взрастить, выхолить в стержень, дорастет.
Отрываю взгляд от следов на влажной земле, крепко зажмуриваюсь. Слушаю свое тело. На шершавой коре дуба сидеть удивительно удобно и тепло: сейчас она отдает то, что собирала весь майский день. И я жмурюсь от удовольствия и вновь поднимаю глаза вверх. Под моим взглядом Луна бежит по небу со скоростью проплывающих облаков. Остановилась она лишь, зацепившись за вершину косматой ели.
Странное ощущение преследует меня. Всегда мне нравилась ночь. Все равно летняя ночь, теплая, как сейчас. Или зимняя, когда сидишь, свернувшись калачиком на подоконнике: снизу тебя согревает теплый воздух, а оттуда, из-за стекла бьется холод: тихий снег падает большими хлопьями, искрясь в невесомом безветренном свете фонарей. Иногда ради развлечения можно охотиться за снежинками, пытаться поймать пушистые звездочки сквозь стекло. Весь дом давно уснул, и только я стерегу полночь. Тихо, спокойно, уютно. Ночь — это мое время суток. Здесь я чувствую себя собой. Здесь никто не притворяется, что он рядом. Здесь одиночество чистой воды. Одиночество — это один ночью. Самое одинокое время — моя ночь.
Я поймала себя на чувстве, что уже довольно долго сижу, сфокусировав взгляд на самом краешке черного листка, собравшись в один комок и распушив чувства, будто направившись в другие миры. Все мы так путешествуем: прорываясь через одну точку взглядом, расширяя ее.
Если б я жила далеко, но не в пространстве, а во времени: давно-давно, то меня бы сожгли на костре. Впрочем, меня, наверно, и сожгли. Когда я жила далеко-далеко. И из-за этого я сейчас такая — выжженная наполовину. И никогда не знаешь, какой половиной я повернусь в следующий момент.
Вдруг, я почувствовала резкий толчок. Немедленно вскочила и вцепилась всеми когтями в ветку. Насторожилась. Тишина. И дерево снова стоит незыблемо.
А под деревом стоит причина «деревотрясения». Стоит, прислонившись лбом к шершавой коре. Молодой человек, насколько позволяла разглядеть листва, довольно необычной внешности. Неподвижно стоит, даже губами не шевелит. Но я всем существом, слышу, вижу, чувствую его мольбу: «Господи, пожалуйста! Вот уже и март закончился… А кошечки все нет!» Просто и горько.
Я чуть дрогнула от первого порыва, но осталась на месте. Помню, много раз помню, как пыталась, спешила, за просто так раздаривала. Тепло дарила, развлекала, как могла, мурлыкала что-то утешающее, свернувшись клубком у сердца, боль утишала, на себя отвлекала, кровь отдавала. Много… Пока однажды меня не взяли за шкирку и… С тех пор, я так не делаю.
Я научилась больше молчать и думать. По-любо-пытствую. Вот, например, этот мальчик. Как и все, он хочет счастья, как и все не хочет быть один, как и все хочет повстречать свою любимую. Как и все, ничего не хочет для этого делать.
Тут много нервов можно попортить… Да, и жалость — отвратительное чувство. И все-таки уже тянусь к этому стоящему под деревом мальчику. И натыкаюсь на его иголки. Что ж, вольному воля.
Отлепился от дерева, прилепился к горлышку пивной бутылки. Ушел, недоумевая и жалея себя.
Говорят, что у меня категоричное, совсем нецветное мышление. Теперь уже нет. Несколько сотрясений сердца, и мозг уже видит все не так контрастно, разбивает на множество оттенков, аккуратно раскладывая по полочкам полутона.
Я снова тряхнула головой, тут же перепрыгнула на другую ветку, на другое настроение.
Не успела осмотреться, как что-то тяжелое прижало меня к дереву, в то же время чьи-то зубы щелкнули, прикусив «кошачье место».
Распластавшись, рванулась. Перевернулась, воем, напряжением выскользнула. Меж разрывов листьев. Ушла. Снова тихо. С безопасного расстояния уставилась на обидчика из клубка когтистой шерсти.
Он пожирал меня глазами из темноты листвы, не осмеливаясь приблизиться. Ничего так, симпатичный, но абсолютно лишен манер. Ох, ну все мужчины ведут себя одинаково. «А поговорить?» — лукаво осведомилась я. Ушел. Обиделся. Я только усмехнулась в усы.
Лунные часы уже пробили полночь. Да, пора. Вздохнула полной грудью, впуская в себя ночь, стараясь насытиться, надышаться ей. Зажмурилась, пытаясь сохранить ощущения. И в последний раз посмотрела на луну.
Страница 2 из 3
