Убийцы

одни торопились и недосмотрели, проглядели признаки теплящейся жизни, другой поторопился, проводя осмотр и вскрытие в лёгком тумане сознания.

Может быть, их и не было, признаков жизни? Обширный инфаркт имел место. Очаг некроза хорошо виден на несчастном, замученное суматошной жизнью сердце, уже имеющем два постинфарктных рубца. Рубцы на сердце, не успокоившемся даже после официально оглашенной смерти. Да, смерти: главное — мозг стопроцентно умер.

Рассуждая таким образом, слегка пришедший в себя патологоанатом доделал работу: осмотрел другие органы, вернул вынутое на свои места, точно и чётко зашил разрез… Заполнение протокола отложил на завтрашнее утро — не срочно, а память его никогда не подводила.

Потом Николай Петрович долго и тщательно мыл руки. Вымыл, переоделся и пошёл домой.

В кабачке, который так удачно открылся три года назад около его дома, он заказал чуть больше обычного — двести пятьдесят водки и аж пять больших и разных бутербродов: с колбасой, с сыром, с рыбой… Водка пилась легко, но кусок не шёл в горло. Перед глазами стояло аритмично бьющееся сердце покойника. Покойника, добитого им.

— Вижу, Николай, маешься. Я присяду к тебе? Ты не волнуйся, я со своим.

Он знал подошедшего, как не знать — Семёныч из дома напротив, крепкий плотный старик, завсегдатай кабачка.

— Садись, Василь Семёныч, я не волнуюсь, наоборот, могу угостить. Только вот нерадостный из меня собеседник получится… но сам поговорю с тобой в охотку.

— Вижу, что смурной. Что случилось-то?

— Да вот, случилось тут… Начав говорить о чём-то незначительном, Николай, не собирался откровенничать, однако издалека и намёками все же попытался сказать о наболевшем. Затем решился, заговорил в открытую, да так и не смог остановиться, пока не поведал в подробностях всю нынешнюю историю до конца. Семёныч только понимающе обновлял рюмки и крякал после очередной выпитой.

— И знаешь, Василий Семёнович, это ведь у меня не первый случай… уже шестой… Я знаю, что и у других тоже бывает… нам о таком ещё профессор Тюрин в мединституте открыто намекал, да и коллеги проговариваются, когда выпьют. Хотя никто об этом не любит, и напрямую ни-ни… Убийца я, Семёныч… или не убийца?

— Понимаю тебя, Николай Петрович. Понимаю, может быть, как никто. Что ты хочешь от меня услышать? Утешение? Совет, как быть?

Семёныч помолчал и разлил по новой:

— Помянем. Царствие небесное. Какой бы ни был человек — всё же живая душа. Жил, чувствовал, хотел чего-то. Помянем.

Выпили, не чокаясь. Семёныч аккуратно вытер рот салфеткой, отложил её на пустую тарелку. Пожевал ломтик сыровяленой колбаски.

— Я тебе тоже кое в чём признаюсь. Всю жизнь я проработал машинистом на железной дороге. Начинал ещё с паровозов. Так вот, на моей совести одиннадцать жертв… Состав, да даже одиночный тепловоз — это, Николай, не автомобиль, захочешь — сразу не остановишь, тормозной путь длинный. Последний из попавших под мой тепловоз до сих пор стоит перед глазами, я же знал его с детства — наш, железнодорожный, с родителями его вместе в одном депо работали. Я тогда уже был на пенсии, но ещё работал. Как-то раз сцепку из десяти платформ перегонял, с завода бетонного, а там, если помнишь, посреди ветки переезд необорудованный, как раз на уклоне. Я еду, машины собрались у переезда, ждут. Штук по пять с каждой стороны. И тут, от меня справа, последняя машина из очереди вдруг выскакивает, обходит всех и выезжает на пути прямо передо мной. Метров семь оставалось, я даже экстренное торможение задействовать не успевал. И его лицо в окне машины, Юркино… Что на лице было, я так и не разобрал тогда, показалось, будто проснулся он, увидел что-то перед смертью. Что-то он крикнул мне тогда, перед тем как я его в бок протаранил. Метров сто пятьдесят тащил… тормозил этим металлоломом об шпалы, как будто пути перепахивал. Милиция потом установила, что это самоубийство было, предсмертную записку нашли. Рак у него был, неоперабальный. Незадолго до этого от него жена ушла. К его же другу. Она про рак не знала. Если бы знала… может быть, дождалась бы его смерти. Как ты думаешь?

— Может быть, и дождалась бы… если бы сил ждать хватило. Я не судья другим.

— Вот и я — не судья… Долго мне тот Юркин крик по ночам во сне голову разрывал. Так и снился: рот открыт, губы шевелятся… явно что-то хотел сказать. Уж и так, и эдак я разные слова к его крику примерял. Разобрал со временем, хотел он сказать вот что: «Прости, дядь Вась»… Не подумал он, решение своё принимая, что кто-то знакомый его убивать будет… а ведь почти всех машинистов депо с малолетства знал, мог бы догадаться, поберечь своих… о себе только и думал, только своя боль пугала, делая жизнь невыносимой.

Василий Семёнович вздохнул тяжело, помолчал и продолжил:

— Двух пацанов всю жизнь помнить буду. В соседней области дело было, я тащил товарняк из тридцати шести вагонов, навстречу мне тоже товарный шёл.