— Да, матушка, конечно, я надену Ники шапочку… Да, матушка, конечно, сегодня солнце жарит прямо с утра, и ему может напечь головку… Да, матушка, я не стану его слишком баловать сладким…
Добавить в моё избранное
8 мин, 41 сек 18925
Да, темперамент… Но сколько шампанского… Это решительно неприлично, когда дама столько пьет… Не то, что Лотти… Лотти… Новое платье на редкость удачно подчеркивает ее тело… Но темперамент… М-да… Зато Аннель… Эти ее панталончики… Платье… У Лотти новое платье — может, на время прекратит капризы? Дамы любят новые туалеты… Но сегодня она была совершенно невыносима… Поговорить, все же надо с ней поговорить… Хотя эти ее слезы и придирки… Нет, потом… Вечером к Аннель… Намекнуть ей на то изящное колье… Ах, какой все же темперамент»… Лотта, искоса взглядывая на мужа «Хоть бы комплимент или настоящий поцелуй, так нет… Стоило только шить это дурацкое платье… Хотя Лиззи так смотрела… Да и другие. Но Вальди… Он так холоден, а ведь всего три года, три года… Ах, как хороша я была тогда в белом… Белый мне определенно к лицу… Может, новое бальное заказать белым? Нет, осудят, осудят… Выскочка в девичьем наряде… Все же белый мне определенно к лицу… Но такой маркий… Ники снова испачкал кружева, а после прогулки их разве отдать прислуге… Нянька положительно невозможна… Грубая девица и наверняка маменькина наушница… Ох, эта его маменька… Если найду у себя седой волос, так это ее вина… Все ей не так, все не то… Наберет слуг непонятно где, а потом пятна на скатертях, и столовое серебро каждый раз пересчитывай… И эти ее бесконечные нотации… Ники сладким не корми… А сама-то каждый раз ему сует то пастилку, то мармелад… То-то сын такой толстый… И капризный… Ноет-ноет — никак не успокоить… А няньки? Одна другой хуже… И Вальди хоть бы раз поддержал не маменьку, а меня… А ведь говорил, что любит… Любит… О, этот несносный Эрни… Снова сегодня пожирал меня глазами… Ах, поедемте в галерею поглядеть портреты… Знаю я эти портреты… Там рядом номера… Интересно, Вальди был в этих номерах? Да что я себе лгу — был, конечно… Интересно, с кем»… Отстраненные благостные лики богов снисходительно взирали на людскую суету. Мягко, ласково, обещающе… Что они могли пообещать ей — и ему?
Витражи, вместившие божественные лики, тянули в себя летнее солнце, копили его… Зачем?
В стенах храма это солнце не имело силы — впитывалось, гасло, терялось в тенях.
Зачем же этот съеденный свет?
Затем, чтобы в самом конце богослужения сжаться, сфокусироваться — и осветить одну-единственную фигуру, непонятно как появившуюся внутри храма… В обнажившемся, освободившемся пустом пространстве она не возникла, нет… Всегда, всю вечность была, существовала здесь она — немыслимо хрупкая, бесконечно сильная, до боли родная и абсолютна неземная женщина.
И все неверящие, все суетные, все не имеющие связи с божественными ликами — о, как они отшатнулись от нее, светящейся — так, словно от прокаженной… Ужас, беспросветный, кромешный ужас посеяла она в сердцах — она, существующая вне зла и добра, за пределами их вещного, сиюминутного мира… О, нет, их пугали не снежные одеяния, не белесые волосы — их обращали к богам ее невозможные, жемчужные глаза, которые не смотрели — но видели слишком хорошо… А голос, ее голос взлетел над всеми, словно круговерть метели, и этот голос произносил страшные слова:
— Сестра, ты звала меня? Где ты, сестра моя?
И после этих роковых слов они — все они, на миг оказавшиеся вне сословий, ринулись в немыслимое, невероятное сражение. В битву взглядов и сердец, в битву, в которой не было победителей — только проигравшие.
Лотта, застывшая кристально-чистым столпом, оказалась вне. Она судорожно, лихорадочно пыталась понять, зачем, ради чего эти, в общем-то, случайные люди бьются, меряются друг с другом бескровно и насмерть.
И когда до ее скованного условностями разума достучались роковые слова — «где ты, сестра моя?», она порывисто вскочила со скамьи, сунула мужу ненужный молитвенник и, оттолкнув супруга, устремилась к этой светящейся, белой, единственно важной фигуре.
После ее безутешный супруг много раз рассказывал, как пытался задержать жену, вцепившись в складки пышной юбки. Но эти складки выскользнули из его пальцев, словно облитые маслом.
Она, неожиданно для себя, заволновалась и закричала:
— Я здесь, здесь!
И как-то сразу оказалась подле светящего женского силуэта, породившего настоящую битву душ внутри подсвеченного летним утром храма.
Лотта ощутила себя стоящей за бесплотным стеклом, глядя на белую женщину одновременно решительно, испуганно и вызывающе.
Но странная белесая особа не спешила заключить ее в объятия.
— А верно ли ты сестра моя? — спросила она.
Лотти растерялась и потому ответила честно:
— Не знаю… — Тогда ответь мне, что ты из себя представляешь?
Перед глазами юной женщины замелькали картины ее прошлого. Вот она, совсем кроха, на уроках этикета. Вот ее изящные пальчики бездарно терзают инструмент на уроках обязательной музыки. В ту же копилку легко вместились ее неловкие вышивки, ее принужденно-грациозные танцы, ее свадебные поцелуи и неумелые ласки, ее неутешительный опыт супруги, хозяйки и матери.
Витражи, вместившие божественные лики, тянули в себя летнее солнце, копили его… Зачем?
В стенах храма это солнце не имело силы — впитывалось, гасло, терялось в тенях.
Зачем же этот съеденный свет?
Затем, чтобы в самом конце богослужения сжаться, сфокусироваться — и осветить одну-единственную фигуру, непонятно как появившуюся внутри храма… В обнажившемся, освободившемся пустом пространстве она не возникла, нет… Всегда, всю вечность была, существовала здесь она — немыслимо хрупкая, бесконечно сильная, до боли родная и абсолютна неземная женщина.
И все неверящие, все суетные, все не имеющие связи с божественными ликами — о, как они отшатнулись от нее, светящейся — так, словно от прокаженной… Ужас, беспросветный, кромешный ужас посеяла она в сердцах — она, существующая вне зла и добра, за пределами их вещного, сиюминутного мира… О, нет, их пугали не снежные одеяния, не белесые волосы — их обращали к богам ее невозможные, жемчужные глаза, которые не смотрели — но видели слишком хорошо… А голос, ее голос взлетел над всеми, словно круговерть метели, и этот голос произносил страшные слова:
— Сестра, ты звала меня? Где ты, сестра моя?
И после этих роковых слов они — все они, на миг оказавшиеся вне сословий, ринулись в немыслимое, невероятное сражение. В битву взглядов и сердец, в битву, в которой не было победителей — только проигравшие.
Лотта, застывшая кристально-чистым столпом, оказалась вне. Она судорожно, лихорадочно пыталась понять, зачем, ради чего эти, в общем-то, случайные люди бьются, меряются друг с другом бескровно и насмерть.
И когда до ее скованного условностями разума достучались роковые слова — «где ты, сестра моя?», она порывисто вскочила со скамьи, сунула мужу ненужный молитвенник и, оттолкнув супруга, устремилась к этой светящейся, белой, единственно важной фигуре.
После ее безутешный супруг много раз рассказывал, как пытался задержать жену, вцепившись в складки пышной юбки. Но эти складки выскользнули из его пальцев, словно облитые маслом.
Она, неожиданно для себя, заволновалась и закричала:
— Я здесь, здесь!
И как-то сразу оказалась подле светящего женского силуэта, породившего настоящую битву душ внутри подсвеченного летним утром храма.
Лотта ощутила себя стоящей за бесплотным стеклом, глядя на белую женщину одновременно решительно, испуганно и вызывающе.
Но странная белесая особа не спешила заключить ее в объятия.
— А верно ли ты сестра моя? — спросила она.
Лотти растерялась и потому ответила честно:
— Не знаю… — Тогда ответь мне, что ты из себя представляешь?
Перед глазами юной женщины замелькали картины ее прошлого. Вот она, совсем кроха, на уроках этикета. Вот ее изящные пальчики бездарно терзают инструмент на уроках обязательной музыки. В ту же копилку легко вместились ее неловкие вышивки, ее принужденно-грациозные танцы, ее свадебные поцелуи и неумелые ласки, ее неутешительный опыт супруги, хозяйки и матери.
Страница 2 из 3
