Останови меня

Когда я вижу её, мне хочется плакать. Не живьём, конечно, вижу; где можно увидеть марабу в Атланте? Или теперь в Миллвилле? Живьём я увидела её всего один раз. На школьной экскурсии в зоопарк. Дети вокруг меня засмеялись. Стали показывать на неё пальцем. Это оттого, что она лысая. Но мне бросилось в глаза другое. Вы никогда не замечали, что марабу улыбается? У неё ощипанная шея, плешивый затылок, уродливый зоб, сморщенные уши, но при этом она улыбается как самое доброе существо, которое готово простить вас за то, что вы над ней смеётесь. Её огромный клюв начинается лёгкой улыбкой. Есть чему позавидовать.

После этого, где-то через полгода, мы писали сочинение о любимых животных, и я призналась честно, что мне нравится марабу. А мне сказали, что у меня нарушено чувство прекрасного, потому что надо было написать — лебедь. У лебедей слишком длинные шеи. Это разве нормально? Где, скажите мне, гармония? Ещё, если вы не видели, лебеди щипают друг друга будь здоров, стоит только им кинуть угощение. Впиваются в крыло или в хвост и таскают.

— Ух ты! Везёт тебе, из большого города. Ты сюда ненадолго, да?

Водятся марабу в Африке, на Яве, в Индии. Ни в одно из этих мест я не хочу ехать. В журналах печатают шикарные снимки и пишут, что там очень красиво, но на самом деле там антисанитария и сто миллионов возможностей подхватить кишечную палочку. После того как повстречался с дизентерией или чем-нибудь подобным, уже не очень тянет смотреть на разные красоты. Максимум, что будешь рад увидеть, — родной толчок.

— Я — Дэнни Он затряс мою руку. Нет, я не шучу. Он в самом деле так сделал. Схватил мою ладонь обеими руками и затряс её.

Повторю ещё раз.

Посреди класса, в разгар учебного дня, в обычной старшей школе он решил поприветствовать девчонку рукопожатием.

Если это не крах, то я командир беспилотника.

У него была слегка дауническая улыбка, два верхних передних зуба выдавались вперед как у кролика. Он походил на мальчика из церковного хора христиан-фундаменталистов. Нет, не полный урод, но за десять шагов до зачуханного ботаника. Лопоухий, бледно-золотушный, с выдающимися передними зубами дрищ. Глаза у него светились вниманием ко мне, словно он вот-вот спросит, приняла ли я Христа в своё сердце.

— Мы можем вместе заняться этим рефератом. По астрономии.

Я знаю таких. Головная боль и худший кошмар каждой половозрелой особи старше двенадцати лет — опасность, что к тебе приклеится как банный лист какой-нибудь чморёныш. Будет нудно за тобой волочиться и позорить перед всей школой. Это как проклятие, знаете? Ты ничего не делаешь, поливаешь цветы, переходишь улицу на зелёный свет, уважаешь старших — и на тебе.

— Его надо в паре делать. У тебя же нет ещё пары?

Я посмотрела ему прямо в глаза, решая, какую тактику применить. Можно сыграть дурочку и на пару дней притвориться овцой, скучной до колик. Потом, как только ему надоест просто ходить за ручку, стиснув её потной ладошкой, возмутиться. Изобразить из себя глубоко оскорбленную недотрогу.

— Э… Я подумаю, — дипломатично сказала я.

За полдня на этом минном поле мне, разумеется, не удалось ещё обзавестись кем-то, кто бы согласился вместе со мной вкалывать над фигнёй про чёрные дыры. Если задуматься, ужасно пошло звучит.

— Кто это? — спросила я у девчонки, которая сидела рядом со мной на предыдущем уроке и сейчас вовремя материализовалась возле моего левого локтя. Я даже не понизила голос до нужного по школьному этикету конспиративного шёпота. Слишком уж меня впечатлил этот Дон Кихот школьного двора.

— Дэнни Хиггинс.

— Это что-то должно говорить?

— Он… Ну в общем, он Дэнни Хиггинс.

Ладно, она не фыркнула сразу же презрительно, а значит, я ещё не утопила свою репутацию. В округлённых глазах девчонки улавливалось даже какое-то почтение к этому Хиггинсу.

— С ним можно иметь дело? Он напрашивается ко мне в пару по астрономии.

Я умею произносить такие вопросы тоном, который можно трактовать и как «Нет, ну вы только подумайте!», и как «Это честь для меня, но как неожиданно»….

— Да-а? Вообще-то он ни с кем не общается. Никогда. Он долго был на домашнем обучении. Из-за какой-то аварии.

Жертвы аварий и всяких катастроф — это особая каста. Не путать с жертвами скандалов, разводов, детьми алкоголиков и братьями-сестрами даунов.

Иногда я жалею, что не католичка и не могу учиться в школе при монастыре. Чёрное облачение до пят, колпак на голову. Я чувствую с ними родство. Под монашеской рясой можно прятать всё что угодно. Это идеальная маскировка. Недовольство матушкой-настоятельницей, зависть к чёткам соседней послушницы, мастурбацию в дортуаре, мечты о молодом патере — и с виду остаёшься такой же кроткой невестой Христовой, смиренной и невинной. Будь земля плоской, я бы перешла в католичество. Но прививку от религиозности мне сделали ещё в далеком генетическом прошлом.