Таинственное сечение

Его откровение, возможно, всегда удерживаемое где-то в глубине души, вырвавшееся в данный миг на свободу, всё же не резвилось, а потекло плавным потоком мерно, спокойно. Лишь тихая эмоциональность, тихая грусть. Он говорил тихо, чуть прикрыв веки, он был как бы там, в ту безвозвратно ушедшую пору цветущей молодости:

— Это было давно, так давно, что, казалось бы, должно было забыться. Но нет. Память всё держит. Вот и я, проживший, как мне кажется, довольно таки солидную по времени жизнь, помню все детали моего детства, как будто было всё это недавно, чуть ли не вчера, позавчера. А десятки, десятки лет прошло. Ну да ладно. Вот о чём я хочу тебе рассказать. Поверишь, не поверишь — дело твоё. Но со мной случилось такое… Я никому так и не решился рассказать об этом. А вот сейчас потянуло. Может на старости лет и хочу как-то выпустить всё это наружу. Может, может… Ну, так вот… В молодости с одним моим товарищем влюбились в одну девушку. В общем-то, образовался так называемый любовный треугольник. Не сказать, что какая-то зловещая кошка пробежала между нами, но отношения стали немного напряжёнными. Ну и мы, с тех пор, как встретили её, стали, как бы состязаться за право быть рядом с ней. Кто будет удачливее, невозможно было предвидеть. Она давала повод равных шансов, как будто играла с нами. Товарищ мой был в те времена художником, начинающим художником. Старался во всю выставляться, но такого уж успеха не имел. Мне доводилось видеть его картины. По правде говоря, ничего особенного в них не находил. И видимо все остальные, сумевшие, так или иначе, взглянуть на его картины, были такого же мнения, как и я. Так, средне. А он всё пытался и пытался, но всё тщетно. Не знаю, чем бы завершилось наше противостояние в этом любовном треугольнике, кто бы одержал верх? Но этого не случилось, просто, напросто, в силу трагического для нас обоих обстоятельства. Она погибла. Страшная автокатастрофа. Всё обрушилось для нас в один миг. Переживали мы, тяжело переживали. Но я всё-таки преодолел эту чёрную полосу и продолжил жить дальнейшей жизнью. А вот мой товарищ никак не мог вынести этого. Горе его усугубилось. Надо сказать, что он был художником, пусть и усреднённым на этой ниве, но художником. А люди творческого склада ума, характера переживают какую-нибудь трагедию слишком уж тяжело. У них уж очень утончённое восприятие всего вот этого окружающего. Так было и с ним. И стал он понемногу пить. Молод ещё был, можно было погоревать, да и начать по новой жизнь. Понимаю, ещё жена была бы. Но, видимо, всё это было у него намного серьёзнее, чем у меня. Может, всё это так глубоко засело в его сердце. Наверное, так и было, тем более натура творческая. Если раньше он всё время стремился выставить свои картины, пусть и заурядные, то после этого он не предпринял ни одной такой попытки. И продолжал пить и пить. И начинало всё это его затягивать, всасывать. А здоровье-то у него не было таким богатырским. И вот однажды я зашёл к нему, чтобы как-то подбодрить, удержать от очередного запоя и, вообще, вывести из этого состояния. Так вот я пришёл к нему, а он чуть подпитой, сидит над чем-то. Как я понял, он рисует, пишет картину. Какую именно, только и успел мельком взглянуть. Только холст был какой-то не такой. Так я и не понял тогда ничего, но ощущение чего-то не такого осталось, которое потом и позабылось. Увидев меня, он тут же прикрыл какой-то тканью эту картину. Я выказал кое-какой интерес, но он взглянул на меня сердито, может даже, очень зло, и попросил меня уйти. Хотел я как-то успокоить, а то и взбодрить, ведь именно с такой целью я пришёл, но всё напрасно. Он даже и слушать не захотел. Выпроводил. Сказал, чтобы я больше к нему не заходил. Прошло несколько дней, и я повторил попытку привести его в нормальное чувство, но всё опять повторилось. После этого я больше к нему не заходил. Тогда, можно сказать, одна трагедия пришла за другой. Примерно год прошло с тех пор, как я узнал, что товарищ мой умер. Неожиданно остановилось сердце. Вот такой печальный конец. Почему всё это рассказываю Вам? Ведь Вы не знаете их, и на свете-то Вас не было тогда. Но понимаете… Прошло много лет, больше тридцати, наверное. Даже ещё больше. И вот однажды, совсем случайно, я наткнулся на одну афишу. Выставлялись картины моего товарища. Я-то про эти картины совсем и не вспоминал. Конечно, интерес во мне взыграл, ещё как. Вспомнил всё. Пусть картины его никогда не имели успеха, пусть они были в основном-то заурядного свойства, так себе, но ведь прошло столько лет, и, может быть, со временем они стали более востребованы. Кто знает? И я с нетерпением пошёл на ту выставку. А выставлял эти картины один из его родственников. Любопытство моё так и распирало меня. Как же всё-таки воспримут его картины через столько лет? Но ожиданию чего-либо такого неординарного, может, какого-то возросшего интереса не суждено было сбыться. Всё было так, как было всегда. Посетители смотрели на его картины без всяких эмоций, без волнения в душе.