Ждать отправления поезда пришлось долго. В этом утомительном ожидании я, кажется, прочитал все газеты, которые купил в ближайшем киоске, на вокзале. И когда он наконец тронулся, то почувствовал на некоторое время какое-то облегчение.
Добавить в моё избранное
36 мин, 4 сек 7055
Так можно было смотреть на обыкновенную мебель, люстры, на голые стены. Ни восклицаний какого-либо восторга или же беспощадной критики. Просто смотрели, не останавливаясь долго, и шли дальше. Может, кто-то и сожалел о затраченном времени, о деньгах, потраченных на билеты. Ну что я мог им сказать? Картины эти я помнил. И они меня тоже не взволновали, хотя бы воспоминаниями об ушедшей молодости. Так и шёл я немного грустный мимо его картин. И, наверное, грусть эта и испарилась бы, по мере того, как я покинул бы эту выставку. Но вот что странным показалось мне, так то, что люди всё-таки шли на выставку его картин. Я не был один здесь. И они собирались возле какой-то картины. Но как я понимал, и читал из афиш, что экспонируются только его картины. Других художников здесь не было. А люди всё и собирались в одном и том же месте. Не скажу, что я поспешил туда, но направился, хотя и медленно в том направлении, куда и все. Издали, из-за спин посетителей я увидел вот эту картину. Она сразу бросалась в глаза хотя бы тем, что внешне, я бы сказал, геометрически была не похожа на всех остальных. Чрезмерная ширина, намного превосходящая высоту. И тут я стал вспоминать, и вспомнил ту, предпоследнюю, встречу с ним. Тогда я подумал про холст, что он какой-то не такой. Тогда же я мельком успел заметить лишь только какие-то фрагменты той картины. Какие-то деревья и всё. Всё это смутным образом запечатлелось в памяти. Да и то к этому образу, можно сказать, никогда я больше и не возвращался в каком-нибудь хронологическом перебирании моей памяти. И вот теперь я вместе с другими посетителями стоял перед той самой картиной, и как я понимал, перед его последней картиной, над которой он работал в тот день, и которую он явно не желал показывать мне. Вот она — та самая картина. Чем же она привлекла посетителей?
Попутчик внезапно замолчал, задумался, и, наверное, атмосфера той встречи с картиной проносилась вновь и подробно в его памяти. Он был там, на выставке. Немного сморщил лоб, оттого, возможно, ещё ярче заиграли свет и тени того события. А дождь как шёл, так и шёл, скрывая завесой своей всё меняющийся ландшафт. Но бледные и чёрные тона не тяготили больше своим мрачным ореолом. Я был весь внимание. А он, возможно, перебрав до мельчайших деталей все оттенки, чувственные восприятия вот той встречи с картиной, продолжил дальше:
— Понимаете. Я говорил, что мельком запомнил какие-то деревья. Так вот… Это был то ли сад, то ли парк. Деревья, сирень, акации, цветы. Аллея. Широкая аллея. Сам фон картины был как граница бледного заката и тёмных фиолетовых сумерек. И там, в глубине этого сада ли, парка ли, посреди аллеи вырисовывался какой-то женский силуэт. Нужно было внимательно приглядеться к ней, к лицу её, что я и сделал, как и все остальные. Но… Неужели… Что-то ударило в меня, и сердце забилось очень сильно. И было отчего! Если для всех посетителей в этом силуэте проявлялась незнакомка, таинственная незнакомка, то только не для меня. Это была она, и только она. Значит, её он рисовал, писал тогда. А потом, скорее всего, и смотрел на неё, и пил. И вот теперь, через столько лет, родственник решил выставить его картины вместе с этой. Но ведь было в самой картине что-то. Уж заурядной её никак нельзя было назвать. И в этом убеждал такой интерес посетителей, столпившихся именно возле неё. И я как все вглядывался в этот то ли сад, то ли парк, и, конечно, в знакомый лишь только для меня силуэт и её лицо. Она была такой, какой была незадолго до смерти. Взглянул в глаза её. И мне показалось… Не знаю, как сказать. Она смотрела на меня, и только на меня, как будто нашла меня, увидела меня среди всех остальных посетителей. И будто она хотела что-то спросить. Это были живые глаза. Понимаете! Живые! Не просто кусок материи холста. Они сверкнули. И посмотрели на меня пронзительно. Мне стало как-то не по себе. Не знаю, но я тогда отвернулся непроизвольно. И почему-то поспешил на выход. Внутри что-то клокотало. Сердце билось прерывисто, неспокойно, волнующе. Такого со мной не бывало никогда.
Вновь монотонный стук колёс господствовал в замкнутом пространстве вагона. Погода была всё такой же. И ничто не напоминало о каком-то изменении её. И опять призадумался попутчик, опять водоворот давно ушедших дней заворошил его память. И он выливал всё это, накопившееся изнутри в виде этого рассказа. И этим слушателем, внимательным, может, пытающимся понять, вникнуть в его переживания, был я, весь вовлеченный в его рассуждения. Наконец, быть может, выстроив русло дальнейшего рассказа, а, может, и просто память повела его дальше, но он продолжил:
— Знаете Вы, когда-то мне доводилось видеть картину Казимира Малевича «Чёрный квадрат». Вы слышали про неё? Нет. Так вот… Многие называют эту картину знаком зла. Понимаете, полотно, квадрат, и он не имеет ни низа, ни верха. И всё это полотно такого чёрного цвета, и это на белом фоне. Смотришь на эту чёрную черноту, и будто тебя сейчас куда-то затянет, в такую воронку, в бездну, где одна тьма, кромешная тьма и совсем другая материя.
Попутчик внезапно замолчал, задумался, и, наверное, атмосфера той встречи с картиной проносилась вновь и подробно в его памяти. Он был там, на выставке. Немного сморщил лоб, оттого, возможно, ещё ярче заиграли свет и тени того события. А дождь как шёл, так и шёл, скрывая завесой своей всё меняющийся ландшафт. Но бледные и чёрные тона не тяготили больше своим мрачным ореолом. Я был весь внимание. А он, возможно, перебрав до мельчайших деталей все оттенки, чувственные восприятия вот той встречи с картиной, продолжил дальше:
— Понимаете. Я говорил, что мельком запомнил какие-то деревья. Так вот… Это был то ли сад, то ли парк. Деревья, сирень, акации, цветы. Аллея. Широкая аллея. Сам фон картины был как граница бледного заката и тёмных фиолетовых сумерек. И там, в глубине этого сада ли, парка ли, посреди аллеи вырисовывался какой-то женский силуэт. Нужно было внимательно приглядеться к ней, к лицу её, что я и сделал, как и все остальные. Но… Неужели… Что-то ударило в меня, и сердце забилось очень сильно. И было отчего! Если для всех посетителей в этом силуэте проявлялась незнакомка, таинственная незнакомка, то только не для меня. Это была она, и только она. Значит, её он рисовал, писал тогда. А потом, скорее всего, и смотрел на неё, и пил. И вот теперь, через столько лет, родственник решил выставить его картины вместе с этой. Но ведь было в самой картине что-то. Уж заурядной её никак нельзя было назвать. И в этом убеждал такой интерес посетителей, столпившихся именно возле неё. И я как все вглядывался в этот то ли сад, то ли парк, и, конечно, в знакомый лишь только для меня силуэт и её лицо. Она была такой, какой была незадолго до смерти. Взглянул в глаза её. И мне показалось… Не знаю, как сказать. Она смотрела на меня, и только на меня, как будто нашла меня, увидела меня среди всех остальных посетителей. И будто она хотела что-то спросить. Это были живые глаза. Понимаете! Живые! Не просто кусок материи холста. Они сверкнули. И посмотрели на меня пронзительно. Мне стало как-то не по себе. Не знаю, но я тогда отвернулся непроизвольно. И почему-то поспешил на выход. Внутри что-то клокотало. Сердце билось прерывисто, неспокойно, волнующе. Такого со мной не бывало никогда.
Вновь монотонный стук колёс господствовал в замкнутом пространстве вагона. Погода была всё такой же. И ничто не напоминало о каком-то изменении её. И опять призадумался попутчик, опять водоворот давно ушедших дней заворошил его память. И он выливал всё это, накопившееся изнутри в виде этого рассказа. И этим слушателем, внимательным, может, пытающимся понять, вникнуть в его переживания, был я, весь вовлеченный в его рассуждения. Наконец, быть может, выстроив русло дальнейшего рассказа, а, может, и просто память повела его дальше, но он продолжил:
— Знаете Вы, когда-то мне доводилось видеть картину Казимира Малевича «Чёрный квадрат». Вы слышали про неё? Нет. Так вот… Многие называют эту картину знаком зла. Понимаете, полотно, квадрат, и он не имеет ни низа, ни верха. И всё это полотно такого чёрного цвета, и это на белом фоне. Смотришь на эту чёрную черноту, и будто тебя сейчас куда-то затянет, в такую воронку, в бездну, где одна тьма, кромешная тьма и совсем другая материя.
Страница 7 из 10
