В Зеленой зоне жизнь течет размеренно и почти безоблачно. Научно-технический прогресс избавил людей от многих насущных забот. Однако человеку по-прежнему нужен человек, и одиночество в толпе ощущается порой не менее остро, чем на необитаемом острове. А близость все так же может опалить.
Добавить в моё избранное
39 мин, 1 сек 18087
Эви повернул голову к Майклу и, ни слова не говоря, посмотрел на него. У парня были коротко стриженные русоватые волосы и щетина, которая очень шла ему, добавляя харизмы, мужественности и взрослости. Открытое и преданное лицо. Серо-голубые глаза, на дне которых, даже когда он улыбался, чувствовалась затаенная тоска. Мало кто видел ее за напускным весельем и говорливостью, но Эв замечал. Он знал, что любящий подурачиться Майк может быть очень серьезен, и ему все можно доверить, все можно с ним разделить: от самого глубокого счастья до невыразимой боли.
Майк ответил на взгляд Эви своим серьезным, прямым, участливым, почти по-собачьи преданным взглядом. Да, Майк действительно пойдет до-конца, не передумает, не свернет с намеченного пути. Вот только ради чего? Ради общего дела ли? Или желание приносить пользу — не главное, что движет парнем? Впрочем, это в любом случае его выбор, и он делает то, что делает, по собственному желанию, по собственной доброй воле. Эв не раз пытался отговорить друга от неоднозначного шага, но не сумел. Что ж, пусть поступает так, как считает нужным.
Когда подошло время бросать горсти земли в могилу — немые фигуры, стоявшие в некотором отдалении, приблизились к ее краю. Все они были антропоидами, принадлежащими Службе организации похорон. Если у усопшего отыскивалось слишком мало родственников и других близких людей, готовых прийти попрощаться с ним — их недостаток во время траурных мероприятий часто восполнялся механическими статистами.
Внешне антропоиды почти не отличались от людей, тем более в Зеленой зоне, где их делали очень качественно, на совесть. А у антропоидов, специализирующихся на ритуальных услугах, имелись даже слезные железы. Это была единственная разновидность роботов, которая обладала такой чисто человеческой способностью — плакать. Они умели выражать соболезнования и слова поддержки, хлопали по плечу, вкрадчиво предлагали звонить им в любое время, если понадобится поговорить. Но Эв, как и любой его современник, прекрасно знал, что за всем этим не стоит ничего, кроме сложно запрограммированных алгоритмов. Антропоиды — машины, и они не могут сочувствовать, переживать за кого-то, разделять человеческое горе. Они и мыслить не могут, хотя умеют имитировать мыслительную деятельность и поддерживать разговор на определенном, чаще всего элементарном, уровне. Может ли кому-то стать легче от их симулированной поддержки?
Эв и Майк оказались единственными живыми людьми на этих похоронах. Порой обоим казалось, что они — единственные живые люди на всем земном шаре. Подобно Робинзону и Пятнице парни лишь вместе могли выжить на глобальном необитаемом острове, шутя иногда, что они братья, ведь у них всего пара родителей на двоих. И действительно: Эв никогда не видел родного отца, а Майк не имел матери, да и отец умер от неизлечимой формы рака, когда мальчику не исполнилось и девяти. Впрочем, Джейкоб Фитч, которого Майк помнил, как отца, не приходился парню родителем в традиционном, исторически укоренившемся смысле этого слова. Предвидя неизбежно надвигающуюся старость и смерть, одинокий немолодой мужчина клонировал себя. Так на свет появился Майкл.
Парень хорошо помнил свой последний разговор с папой, лежавшим на смертном одре. Помнил обстановку в палате, ее почти стерильную чистоту, обжигающе холодный свет ламп. И беспомощного отца, неподвижно распластанного под капельницей.
Майку было восемь лет, он держал Джейкоба за руку и понимал, что происходит. Понимал: когда слова прощания слетят с уст — папа закроет глаза и больше никогда их не откроет. Мальчику очень хотелось оттянуть роковой момент, он охотно бы сделал ради этого все, что угодно. Но время шло, секунды складывались в минуты, а минуты — в часы. Откладывать дальше неотвратимое не имело смысла.
— Помни, что я очень люблю тебя, мой мальчик. Мы с тобой — одно целое. Ты — это продолжение меня, — слабым сипловатым голосом произнес старик.
— И я всегда незримо буду рядом с тобой. Буду жить в твоем сердце…
— Я тоже очень люблю тебя, папа.
— Майк не хотел, чтобы его слезы стали последним, что отец увидит в своей жизни, но не мог сдержать их, как ни старался.
Мальчика вывели из палаты, а старик получил смертельную инъекцию, освободившую его от необходимости доживать последние дни в беспомощности и страданиях. Майка ждали впереди многочисленные приюты, макросемьи, обычные приемные семьи. К нему неплохо там относились, он ни в чем не испытывал нужды. Но парень очень рано уяснил для себя, что в этом мире он совсем один. У него никогда не будет настолько близкого человека, как Джейкоб. Человека, с которым он составлял бы одно целое. Человека, для которого его смерть станет настолько же горькой утратой, как для него — утрата отца.
Майкл умел ладить с людьми, легко находил с ними общий язык. Но та невосполнимая пустота, которая образовалась внутри в восемь лет, то неумолимое лезвие одиночества…
Майк ответил на взгляд Эви своим серьезным, прямым, участливым, почти по-собачьи преданным взглядом. Да, Майк действительно пойдет до-конца, не передумает, не свернет с намеченного пути. Вот только ради чего? Ради общего дела ли? Или желание приносить пользу — не главное, что движет парнем? Впрочем, это в любом случае его выбор, и он делает то, что делает, по собственному желанию, по собственной доброй воле. Эв не раз пытался отговорить друга от неоднозначного шага, но не сумел. Что ж, пусть поступает так, как считает нужным.
Когда подошло время бросать горсти земли в могилу — немые фигуры, стоявшие в некотором отдалении, приблизились к ее краю. Все они были антропоидами, принадлежащими Службе организации похорон. Если у усопшего отыскивалось слишком мало родственников и других близких людей, готовых прийти попрощаться с ним — их недостаток во время траурных мероприятий часто восполнялся механическими статистами.
Внешне антропоиды почти не отличались от людей, тем более в Зеленой зоне, где их делали очень качественно, на совесть. А у антропоидов, специализирующихся на ритуальных услугах, имелись даже слезные железы. Это была единственная разновидность роботов, которая обладала такой чисто человеческой способностью — плакать. Они умели выражать соболезнования и слова поддержки, хлопали по плечу, вкрадчиво предлагали звонить им в любое время, если понадобится поговорить. Но Эв, как и любой его современник, прекрасно знал, что за всем этим не стоит ничего, кроме сложно запрограммированных алгоритмов. Антропоиды — машины, и они не могут сочувствовать, переживать за кого-то, разделять человеческое горе. Они и мыслить не могут, хотя умеют имитировать мыслительную деятельность и поддерживать разговор на определенном, чаще всего элементарном, уровне. Может ли кому-то стать легче от их симулированной поддержки?
Эв и Майк оказались единственными живыми людьми на этих похоронах. Порой обоим казалось, что они — единственные живые люди на всем земном шаре. Подобно Робинзону и Пятнице парни лишь вместе могли выжить на глобальном необитаемом острове, шутя иногда, что они братья, ведь у них всего пара родителей на двоих. И действительно: Эв никогда не видел родного отца, а Майк не имел матери, да и отец умер от неизлечимой формы рака, когда мальчику не исполнилось и девяти. Впрочем, Джейкоб Фитч, которого Майк помнил, как отца, не приходился парню родителем в традиционном, исторически укоренившемся смысле этого слова. Предвидя неизбежно надвигающуюся старость и смерть, одинокий немолодой мужчина клонировал себя. Так на свет появился Майкл.
Парень хорошо помнил свой последний разговор с папой, лежавшим на смертном одре. Помнил обстановку в палате, ее почти стерильную чистоту, обжигающе холодный свет ламп. И беспомощного отца, неподвижно распластанного под капельницей.
Майку было восемь лет, он держал Джейкоба за руку и понимал, что происходит. Понимал: когда слова прощания слетят с уст — папа закроет глаза и больше никогда их не откроет. Мальчику очень хотелось оттянуть роковой момент, он охотно бы сделал ради этого все, что угодно. Но время шло, секунды складывались в минуты, а минуты — в часы. Откладывать дальше неотвратимое не имело смысла.
— Помни, что я очень люблю тебя, мой мальчик. Мы с тобой — одно целое. Ты — это продолжение меня, — слабым сипловатым голосом произнес старик.
— И я всегда незримо буду рядом с тобой. Буду жить в твоем сердце…
— Я тоже очень люблю тебя, папа.
— Майк не хотел, чтобы его слезы стали последним, что отец увидит в своей жизни, но не мог сдержать их, как ни старался.
Мальчика вывели из палаты, а старик получил смертельную инъекцию, освободившую его от необходимости доживать последние дни в беспомощности и страданиях. Майка ждали впереди многочисленные приюты, макросемьи, обычные приемные семьи. К нему неплохо там относились, он ни в чем не испытывал нужды. Но парень очень рано уяснил для себя, что в этом мире он совсем один. У него никогда не будет настолько близкого человека, как Джейкоб. Человека, с которым он составлял бы одно целое. Человека, для которого его смерть станет настолько же горькой утратой, как для него — утрата отца.
Майкл умел ладить с людьми, легко находил с ними общий язык. Но та невосполнимая пустота, которая образовалась внутри в восемь лет, то неумолимое лезвие одиночества…
Страница 2 из 11
