Лес расступился и тропинка, совершив последний изгиб, вывела их к пляжу. Вместо хвойных игл под ногами шуршал теперь рассыпчатый рыжий песок.
57 мин, 39 сек 14005
— Это Дар, — сказала Оля. — Сначала я не поняла… Испугалась. Ты же помнишь, как мне было страшно? Как вы с Минцем успокаивали меня? Долго-долго. Как суетились вокруг все эти лысые докторишки со своими латинизмами, полицейские с сочувственными красными рожами, все эти аналитики со своими кушетками, сиделки и няньки…
— Помню, Оля, помню, — я медленно привставал с дивана.
Спицына краем глаза ухватила мой маневр, запустила руку в свою обшитую бахромой сумку.
— Я думала, что это проклятье, — сказала Оля твердым металлическим голосом. — Но это Дар. Самый настоящий Дар…
Она вскинула вверх ладони, рукава кимоно скользнули, обнажая руки выше локтя.
Моя рука нырнула под полу пиджака, выхватывая из подплечной кобуры девятимиллиметровую «багиру».
Фигура Оли, застывшая с раскинутыми руками, с бесстыдно разлетевшимися полами халата, открывшими обнаженную грудь, превратилась в силуэт, наполненный ослепительным светом.
Будто ее тело стало электрической дугой, застывшей ветвистой молнией, распространяющей вокруг ровное сияние. Это сияние теплыми волнами пошло от нее — по стенам, диванам, по шипящему камину, по столику с бутылками, по застывшим фигурам. Охватило Спицыну, сжимающую в вытянутой руке компактный Р-92, по моей руке с пистолетом, которая стала вдруг чужой, деревянной, по развалившемуся в кресле Хорни…
Белое сияние, молочно-теплое, ласковым пухом, нежной ватой забило все органы чувств, остановив время. Все потонуло в нем, все застыло.
В левом ухе шипел, улюлюкал, пронзительно трещал сошедший с ума передатчик.
Низкий гул, многоголосый звон, пришедший вместе с ослепительным сиянием давил на виски, сводил с ума.
Все сложилось одно к одному, этой вспышкой — резким щелчком — бесконечно длинная дорожка домино пришла в движение. Радостно звеня, падая одна на другую, костяшки запустили цепную реакцию. Шаг за шагом, меняя общий узор, выстраивая принципиально новый рисунок.
Бессонные ночи, безумные рисунки, фотографии изуродованных трупов, «филтибук», сливающиеся строчки, треп тысяч «аватаров», багровые щеки Киселева, зеленые глаза Спицыной, белозубая ухмылка Хорни, мерцание перегоревшей лампочки в прихожей, мое отражение в зеркале — тени под глазами, зеленая бледность, оскаленные зубы…
Так это и происходило, снова и снова. У меня была система покойного Минца, а у Нее появилась своя: болван Хорни, как блесна, подманивал дураков, которые всерьез хотели изменить себя его тренингами. И она действительно меняла их. Отличное прикрытие для утоления ее жажды…
Здесь и сейчас — Оля медленно плыла к Спицыной, мерцая и искрясь, сквозь вязкий молочный туман.
Размытый белый силуэт, но выделяются глаза — переливающиеся блескучей и непроницаемой нефтяной чернотой.
Из ее распахнутого рта струились, нетерпеливо рвались вперед, опережая свою хозяйку, своего носителя, щупальца маслянистой черной жижи, требовательные и жадные. Тянулись к Спицыной, а та стояла, распахнув глаза, не могла пошевелиться, и револьвер в ее руках выглядел детской игрушкой.
Это зрелище завораживало, подавляло волю.
Никто из них не смог его перенести. Она утоляла свою жажду на глазах у этих несчастных дураков, купившихся на «филтибуковские» проповеди Хорни.
Они видели ЭТО и они сходили с ума, шли и писали свои признательные показания. И все это длилось и длилось, растягиваясь во времени и пространстве, а черная слизь жирела, откармливалась внутри нее, набиралась сил.
Это было невероятно трудно — пошевелить пальцем. Понадобились все силы, вся злость, все накопившееся безумие, чтобы осуществить это одно-единственное движение скрюченным указательным пальцем.
Гулкий хлопок выстрела разорвал низкий обморочный гул, прорезал, как нож, убаюкивающее белое сияние…
Я жму на курок.
Пуля входит в ее тело, преодолев незначительное сопротивление, покидает выходное отверстие с брызгами крови.
Ее относит назад, ударяется о стену, падает навзничь, раскидывая голые руки, разметав полы кимоно.
— Первый, первый! — грохочет в левом ухе. — Какого хера пальба, Юра?? Все вперед! Пошли-пошли!
Спицына опускает револьвер, сдувает со лба навощенные рыжие перья. Ее зеленые глаза, подчеркнутые вульгарным макияжем, ошеломленно блестят:
— Что это, черт возьми, было?
Нет сил на ответ. Да я и не уверен в нем.
Я подхожу к Оле. Бледно-серое лицо неподвижно, синие губы закушены. На миг кажется, что в зрачках вновь промелькнуло нечто — черная маслянистая тень… И исчезло. Глаза потускнели, омертвели, стали бессмысленными, рыбьими:
— Забирай меня скорей, — шепчет она. — Увози за сто морей…
И по щеке катится слеза.
Точь-в-точь, как в день нашего знакомства.
Действуя механически, как робот, я вытаскиваю из кармана брюк кожаную книжечку с жетоном:
— Агент Молчанов. Федеральное агентство безопасности информации. Вы имеете право хранить молчание. Все, сказанное вами…
Истошный звериный вопль бьет по ушам.
— Помню, Оля, помню, — я медленно привставал с дивана.
Спицына краем глаза ухватила мой маневр, запустила руку в свою обшитую бахромой сумку.
— Я думала, что это проклятье, — сказала Оля твердым металлическим голосом. — Но это Дар. Самый настоящий Дар…
Она вскинула вверх ладони, рукава кимоно скользнули, обнажая руки выше локтя.
Моя рука нырнула под полу пиджака, выхватывая из подплечной кобуры девятимиллиметровую «багиру».
Фигура Оли, застывшая с раскинутыми руками, с бесстыдно разлетевшимися полами халата, открывшими обнаженную грудь, превратилась в силуэт, наполненный ослепительным светом.
Будто ее тело стало электрической дугой, застывшей ветвистой молнией, распространяющей вокруг ровное сияние. Это сияние теплыми волнами пошло от нее — по стенам, диванам, по шипящему камину, по столику с бутылками, по застывшим фигурам. Охватило Спицыну, сжимающую в вытянутой руке компактный Р-92, по моей руке с пистолетом, которая стала вдруг чужой, деревянной, по развалившемуся в кресле Хорни…
Белое сияние, молочно-теплое, ласковым пухом, нежной ватой забило все органы чувств, остановив время. Все потонуло в нем, все застыло.
В левом ухе шипел, улюлюкал, пронзительно трещал сошедший с ума передатчик.
Низкий гул, многоголосый звон, пришедший вместе с ослепительным сиянием давил на виски, сводил с ума.
Все сложилось одно к одному, этой вспышкой — резким щелчком — бесконечно длинная дорожка домино пришла в движение. Радостно звеня, падая одна на другую, костяшки запустили цепную реакцию. Шаг за шагом, меняя общий узор, выстраивая принципиально новый рисунок.
Бессонные ночи, безумные рисунки, фотографии изуродованных трупов, «филтибук», сливающиеся строчки, треп тысяч «аватаров», багровые щеки Киселева, зеленые глаза Спицыной, белозубая ухмылка Хорни, мерцание перегоревшей лампочки в прихожей, мое отражение в зеркале — тени под глазами, зеленая бледность, оскаленные зубы…
Так это и происходило, снова и снова. У меня была система покойного Минца, а у Нее появилась своя: болван Хорни, как блесна, подманивал дураков, которые всерьез хотели изменить себя его тренингами. И она действительно меняла их. Отличное прикрытие для утоления ее жажды…
Здесь и сейчас — Оля медленно плыла к Спицыной, мерцая и искрясь, сквозь вязкий молочный туман.
Размытый белый силуэт, но выделяются глаза — переливающиеся блескучей и непроницаемой нефтяной чернотой.
Из ее распахнутого рта струились, нетерпеливо рвались вперед, опережая свою хозяйку, своего носителя, щупальца маслянистой черной жижи, требовательные и жадные. Тянулись к Спицыной, а та стояла, распахнув глаза, не могла пошевелиться, и револьвер в ее руках выглядел детской игрушкой.
Это зрелище завораживало, подавляло волю.
Никто из них не смог его перенести. Она утоляла свою жажду на глазах у этих несчастных дураков, купившихся на «филтибуковские» проповеди Хорни.
Они видели ЭТО и они сходили с ума, шли и писали свои признательные показания. И все это длилось и длилось, растягиваясь во времени и пространстве, а черная слизь жирела, откармливалась внутри нее, набиралась сил.
Это было невероятно трудно — пошевелить пальцем. Понадобились все силы, вся злость, все накопившееся безумие, чтобы осуществить это одно-единственное движение скрюченным указательным пальцем.
Гулкий хлопок выстрела разорвал низкий обморочный гул, прорезал, как нож, убаюкивающее белое сияние…
Я жму на курок.
Пуля входит в ее тело, преодолев незначительное сопротивление, покидает выходное отверстие с брызгами крови.
Ее относит назад, ударяется о стену, падает навзничь, раскидывая голые руки, разметав полы кимоно.
— Первый, первый! — грохочет в левом ухе. — Какого хера пальба, Юра?? Все вперед! Пошли-пошли!
Спицына опускает револьвер, сдувает со лба навощенные рыжие перья. Ее зеленые глаза, подчеркнутые вульгарным макияжем, ошеломленно блестят:
— Что это, черт возьми, было?
Нет сил на ответ. Да я и не уверен в нем.
Я подхожу к Оле. Бледно-серое лицо неподвижно, синие губы закушены. На миг кажется, что в зрачках вновь промелькнуло нечто — черная маслянистая тень… И исчезло. Глаза потускнели, омертвели, стали бессмысленными, рыбьими:
— Забирай меня скорей, — шепчет она. — Увози за сто морей…
И по щеке катится слеза.
Точь-в-точь, как в день нашего знакомства.
Действуя механически, как робот, я вытаскиваю из кармана брюк кожаную книжечку с жетоном:
— Агент Молчанов. Федеральное агентство безопасности информации. Вы имеете право хранить молчание. Все, сказанное вами…
Истошный звериный вопль бьет по ушам.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 8 из 17
