Афина

Всё дело в том, что в ночь с 14-го на 15-ое августа тогда, возле камина, в двух голосах, ритмично выкрикивающих нечленораздельные звуки, я признал голоса Либеркрафта и Марины. И я без колебаний утвердился в мысли, что эти двое издавали порочные, сладострастные стоны, предаваясь греховному ритуальному соитию. Сомнений в том, какой обряд проводился культистами, быть не могло. Не знаю, какую роль должен был сыграть я в их планах, но в итоге они решили обойтись без моего участия. Так же, как и многие идолопоклонники по всему свету, эти опасные безумцы вызывали к жизни богиню, которую древние греки именовали Афиной. Их извращенный ритуал копировал связь между Зевсом и Метидой, и я мог только догадываться, что последует дальше — согласно «Теогонии6» Зевс проглотил Метиду из страха, что будущий ребенок свергнет его. Каким образом культисты собирались воспроизвести эту часть мифа, оставалось для меня вопросом, ответ на который я не жаждал получить.

Вечером 18 августа кошмар, навсегда сломавший мою жизнь, стремительно завладел проклятым домом Либеркрафта. Меня, всё еще лишенного сил, подняли с кровати и насильно потащили вниз, в центральный зал. Повсюду горели в бронзовых светильниках свечи, и зловещие тени корчились вокруг, словно души грешников. Не в силах оказать сопротивление, я покорился судьбе и с нарастающим трепетом ожидал дальнейшей своей участи.

В центральном зале, преисполненном порочного величия, собрались все его отвратительные обитатели, торжественно одетые в тоги и туники. Лишь Марины в этом дьявольском сборище не было, на что я не сразу, но обратил внимание. Либеркрафт сидел посередине помещения, внешне лишенный сил и мучимый, насколько я мог судить со стороны, сильнейшей головной болью. Лицо его багровело на глазах, он еле сдерживался, чтобы не закричать. Собравшиеся монотонно восклицали «Атхена! Атхена!», а Вазул Риес лишенным интонаций голосом шептал мне: «Это последняя воля профессора. Ты воочию увидишь претворение нашего плана в реальность». Но то, что последовало дальше, явно никак не предусматривалось культистами.

Словно в безднах ада проснулись все демоны, дом сотрясли мириады нечеловеческих воплей. Испуганные маги попадали на пол, а меня перестали держать. Земля под нами тряслась, а пламя в камине само по себе разгоралось, переваливая наружу и достигая потолка. Глаза Либеркрафта побагровели, он из последних сил страшно завопил: «Вазул, топор!» Но Риес лежал на полу, скованный ужасом и безумием. Отделанный золотом и самоцветами ритуальный топор валялся близ венгра — никто не мог заставить себя встать и исполнить задуманное Либеркрафтом. Профессор схватился за голову, и его глотка исторгла совершенно неописуемый, животный вопль предсмертного отчаяния. Череп Йозефа Либеркрафта с отвратительным треском раскололся и залил кровью пол и близлежащих культистов. Воцарилась паника: каждый осознал, что на свет Божий они вызвали то, что не принадлежит нашему миру. Уродливая, непостижимая, порожденная нечеловеческим разумом иных миров, из разорванной наполовину головы профессора лезла тварь, и лишь один ее вид повергал в безумие слабых духом. Она наполнила воздух невыносимым зловонием и мерзкими возгласами, от которого у некоторых культистов полилась кровь из ушей. Кто-то падал в обморок от перенесенного шока, кто-то молился всем богам сразу, прося о прощении — вокруг воцарилась вакханалия зла.

Оброненные на пол свечи подожгли центральный зал в нескольких местах. Пламя вскоре грозило охватить весь дом, сотрясаемый космическими судорогами. Собрав остаток воли в кулак, я ринулся к выходу. За спиной я слышал, буквально чувствовал на себе злобный вопль инфернальной бестии, желавшей выбраться на свободу. Впопыхах я запирал за собой двери, уповая на то, что это задержит монстра на достаточно долгое время, пока пламя не поглотит особняк целиком. Вырвавшись наружу, я кубарем покатился по земле, глотая воздух, а сзади меня, внутри дома, что-то взорвалось и из всех окон выбило стекла. Еще один раз землю сотряс яростный крик чудовища — я заметил, что оно еще и смеялось… А после этого я услышал чей-то жуткий вопль, который навсегда врезался в мою память.

Я бежал, не разбирая дороги, а вокруг меня шумели деревья, грозя пылающему дому непроизнесенными проклятиями. Лес ожил, взбунтовался, превращаясь в неистовую плотную преграду, не позволявшую мне бежать прочь от кошмара. Отчаянно и остервенело лаяли где-то волки, небо заполонили тысячи ворон, а луна покрылась угрожающим багровым цветом. Земля пропиталась инородной скверной и засмердела. Я, лишенный сил, не смог пробежать больше ста метров и свалился без чувств, предаваясь милостивому забытью.

IV