Антропофаг

Проявивший неожиданную для его положения проворность, надворный советник, потешно прикрывая искаженное неподдельным испугом лицо судорожно стиснутыми кулаками, стараясь схорониться за спинами спутников, резво отпрянул к стене, марая светлый мех шубы о покрывающую ее сплошную липкую слякоть. И лишь когда, наконец, осознал, что взбесившийся тщедушный кандальник, внутри которого, — кто бы мог подумать, — скрывалась невероятная для такой худосочности, поистине дьявольская сила, вовсе не намеревался сносить ему голову, а всего-навсего защищал товарища, облегченно перевел дух. По-простецки промокнув рукавом липкую испарину со лба и ощущая, как в груди все еще тяжело бухает еще минуту назад готовое лопнуть сердце, начальник тюрьмы истерически завизжал: «В холодную! Тотчас же! Обоих!»

… Ледяной карцер представлял собой вырытую сразу за бараком «воспитуемых» глубокую, в пять аршин, яму в земле, обитую по стенам, чтобы не обсыпались, черно-трухлявыми досками, по теплу сплошь покрытыми бледными разводами плесени, а в холодную пору — игольчатым инеем. Чтобы у подвергнутых наказанию, паче чаяния, не возникло дурной мысли попытаться самовольно вскарабкаться наверх, кровом служила двухсполовинной кованая пудовая решетка, запираемая на громадный амбарный замок.

Если летом загнанных в яму горемык, зачастую вынужденных стоять по колено в налитой дождями мутной ледяной воде, изводил вездесущий гнус, то зимой их палачом становился мороз. Провести даже одну февральскую ночь в этом карцере было равносильно смертному приговору.

— Ну, вот скажи на милость, — давясь через слово кашлем, укоризненно хрипел съежившийся в свободном от наметенного сверху снега угле, мелкой дрожью трясущийся Федор, — чего ради ты сунулся-то, а? Ну и пнул бы меня разок этот басурман. Чай не впервой, всяко не прибил бы. А теперича как? Обои туточки, прости Господи, как пить дать сгинем. Стужа-то, вон какая стоит.

Тщетно кутавшийся в потертый арестантский халат, дробно стучавший зубами Ефим, мрачно отмалчивался, лишь вяло дивясь непривычной легкости движений, так как тюремщики, прежде чем загнать их в яму, были вынуждены впервые за десяток лет освободить от вечных спутниц — тачек. Когда же в очистившемся от снеговых туч, почерневшем небе, расчерченном на квадраты заиндевелыми железными прутьями, протаяли первые, обещающие свирепый ночной мороз, звезды, а коченеющим, потерявшим всякую надежду каторжникам стало казаться, что у них уже сама кровь стынет в жилах, сверху вдруг послышался скрип снега, и по стенам заиграли слабые отблески масляного фонаря. Через мгновение заскрежетал замок, тонко пропели петли откинутой решетки и, тарахтя перекладинами ступеней по закраине, вниз опустилась лестница. Невидимый смотритель недовольно пробасил:

— Эй, вы, там, а ну вылазь живее. Их высокородие сей же час к себе требуют…

В просторных, ярко освященных сенях дома начальника тюрьмы до костей промерзшему, ни чующему ни рук, ни ног Ефиму показалось удушливо жарко. Удерживая за пояс без сил висящего на плече, слабо булькающего горлом Федора, он угрюмо сверлил взглядом тщательно отскобленные половицы, стараясь, от греха, лишний раз не поднимать глаз на глубоко заложившего руки в карманы роскошного персидского халата вновь надменно-неприступного, будто гранитный обелиск, надворного советника.

Молча покачивающийся с пятки на носок главный тюремный инспектор, о чем-то напряженно размышляя и брезгливо морща нос, казалось, целую вечность, словно диковинных насекомых, изучал в льдисто поблескивающий монокль неловко переминавшихся перед ним отвратительно смердящих каторжников. Затем, в конце концов, определившись, нарочито монотонно процедил сквозь зубы:

— Все осужденные обязаны работать и выполнять установленную норму. Это главная заповедь в подведомственном мне учреждении. Однако один из вас нахально нарушил установленные правила и будет примерно наказан. Я назначаю бездельнику полторы сотни палок, — Ефим ощутил, как испуганно вздрогнул Федор, а начальник тюрьмы между тем продолжал: — А исполнишь экзекуцию, — холеный палец с тщательно отполированным ногтем нацелился в грудь Ефиму, — ты. — Он мстительно усмехнулся, прищурив полыхнувшие лютой ненавистью глаза, и прибавил: — Если, конечно, хочешь сохранить свою никчемную жизнь.

Остаток ночи они, против ожидания, провели не в ледяной яме, а в нагретом безотказной спасительницей голландкой бараке. Приятелей даже не стали по-новой приковывать к тачкам, чтобы с утра, перед представлением, было меньше возни. Но, предусмотрительный начальник, на всякий случай все же приставил к надежно запертым дверям уткнувшего посиневший нос в воротник длинного, до пят, тулупа, тем не менее, как осиновый лист дрожащего от холода и обиженного на весь мир за бессонную ночь надзирателя.