Бабка Фая

— Батя мой в тридцать лет помер. Он летчиком был. После полета, как обычно, домой пришел, спирта выпил — им спирт после полета выдавали. Выпил и уснул. И больше так и не проснулся. Маме тогда всего двадцать восемь было, и нам с Галькой (сестрой-близнецом папы) по четыре года. А еще через год и мамы не стало. Рак. Вот откуда, скажи, рак в двадцать девять лет?

Я слушаю вполуха. Не то чтобы я эту историю миллион раз слышала, но слышала уже. А папа продолжает:

— Нас с Галькой баба Маша вырастила, мамина мама. Хорошая бабушка была, Царствие ей небесное. А папина мать — баба Фая — на Урале жила, далеко…

Про бабу Фаю я тоже слышала. Один раз. Когда папа сказал, что где-то на Урале померла его бабка Фая, ста пяти лет отроду. Плясала на свадьбе, упала, и шейку бедра сломала. Оттого и померла. А так, поди, еще триста лет проскрипела бы, что та Тортила.

Помню еще, я тогда удивилась, что про ту свою прабабку я никогда раньше не слышала. Папа к ней не ездил, и даже не писал ей писем. Да и про смерть ее сказал как-то вскользь, без сожаления. Но сейчас папа явно хотел выговориться.

— … а потом уж и мы с матерью твоей поженились, и ты родилась. Я бабе Фае письма писал часто, фотографии присылал. А она отвечала: «Что мне твои писульки, Славик? Ну, фотки прислал — а что мне с них толку-то? Лучше б сами в гости ко мне приезжали. А то ведь ни обнять, ни выпить»

Ты маленькая была, годика еще не было. Куда вас с собой в такую даль тащить? Поехал один. Бабка уже тогда старая была, а я ее в глаза только один раз и видел, в детстве…

Папа замолчал, и прикрыл глаза. А мне уже интересно стало: а дальше-то что? Пихаю папу в бок:

— Ну и что дальше?

Папа сунул руку в карман мокрой куртки, достал оттуда карамельку, повертел в пальцах и убрал обратно.

— Приехал я к Фае. Побухать бабка была ой как недурна. Три дня мы с ней встречу отмечали. На что уж я — молодой парень, двадцать пять лет, и то не выдержал. На третий день проснулся и чую — всё, больше не могу. Домой надо выбираться, пока мне бабка печень не угробила. А она причитает: «Вот чёрт: водка кончилась! Ты тут полежи пока, я к соседке Вале сбегаю. У нее бутылку займу». Я аж застонал. Какая бутылка? Какая Валя? Домой бы ноги унести. Бабка ушла, а я опять уснул…

Просыпаюсь, а надо мной два лица: одно бабкино, второе — бабы какой-то незнакомой. Она смотрит на меня, и плачет. Плачет и причитает: «Боренька, тёть Фай! Вылитый Боренька!», а бабка ей: «Ну! А я что тебе говорила? Одно лицо!»

И ОНИ ПРОТЯГИВАЮТ СВОИ ХОЛОДНЫЕ РУКИ ПРЯМО К МОЕМУ ЛИЦУ. Неприятно. Я на кровати сел и говорю: «Баб Фай, я утром домой поеду», а она мне: «Ну здрасьте! Двадцать лет бабку не видел — и уже домой собрался. Никуда ты не поедешь, пока с Валечкой не выпьешь». А какая мне Валечка, если я уже пить не могу? Но что-то как-то рюмку выпить заставили, а дальше само все полилось. Тетка та уж ушла, мы вдвоем с бабкой остались. Бабка уж пьяная изрядно. И вдруг ее прорвало: «А ты знаешь, кто эта Валечка? Это ж сноха моя должна была быть. Невеста твоего бати-покойника. Она ж его из армии ждала, мать ей приданое приготовила, я деньги на свадьбу откладывала, дед дом молодым строить начал. А из армии твой отец с лярвой какой-то приперся — мамашкой твоей, чтоб ей на том свете еще раз сдохнуть, курве. Женился, паскудник! Чем она его только взяла-то? Ни рожи, ни кожи!»

Поди, в постели хороша была — вот он и не устоял. Враз забыл, что у него тут невеста, что мать с отцом на всю деревню ославит — не постеснялся сюда ее притащить. Я как увидела ее — сразу сказала: сведет она Борю в могилу, помяните мое слово. И как в воду глядела. Она ж, скотина, еще родить пять лет не могла, тварь бесплодная. Я Боре говорила: бросай ты эту пустобрюхую, на что тебе с ней мучиться? Сейчас бы Валюшка тебе уж десяток нарожала. Так нет же, не бросил, дурачина. Ну, слава Богу, матушка Богородица смилостивилась — вы с Галькой родились. Я аж специально к ним ездила на младенцев посмотреть — а вдруг не мои? Но вы оба на Борю похожи были. Хоть тут не обманула, гадина… А потом Боря умер. Звонит она мне: «Мама, Боречка умер!» Какая я тебе мама? Мама, ишь ты! Помню, закричала я тогда:«Это ты, это ты, паскуда, Борю уморила! Богом клянусь — и ты на этом свете долго не задержишься!»

Папа судорожно закашлял в платок. Странно так закашлял. Мне даже послышалось, что он прокашлял: «Ссссука». Откашлявшись, развернул карамельку, сунул в рот, похрустел. Я не выдержала:

— А дальше?