Беличий замок

— Это у нас чревоугодие, — радостно потёр он руки над белкой с желудями в лапках. — Наша первенькая. Ну, не прелесть ли? Чревоугодие в чистейшем виде. Ай-ай-ай! Так низко пасть! Украсть чужие булочки в первый час пребывания в замке, и главное — оговрить затем невинного человека. Ну, разве не прелесть?

Поганка плотоядно облизнулся.

— А это — сребролюбие. — На сукно улеглся зверёк с кругляшами, прижатыми к сердцу. — Наш вторенький. Их лапушкам легко было прибрать…

— Лапушкам?

— О, пардон-пардон-пардон, мой господарик! Это я любя величаю. Конечно же не лапушкам, а деревцам моим драгоценным. Они — мои лапушки. Мои послушные лапушки. Мои сообразительные лапушки. Всего-то вовремя выставленный сучок, а такой переполох!

— Сучок! Я так и думал!

— Ты не только добрый, ты и умный мальчик, зря твоя математичка не видит этого.

Вася запунцовел. Мысли он, что ли, считает?

— А вот и блуд — четвёртая наша красавишна. Ох, пацанчики-побежики мои на неё как набросились! Так всю и облобызали, так и облобызали! Прямо слопали!

— Четвёртая — это София? — холодея, догадался мальчик.

— А то кто ж?… Так… А это… Ага! Гордынюшка! С этим, конечно, пришлось потрудиться — поди-ка споймай винтокрыл, да прямо в воздухе!

— Винтокрыл — значит вертолёт? — не понял Вася.

— Пусть и вертолёт, — согласился смотритель. — Пусть… Далее, стало быть, наше уныние, наша печаль и лень в одном лице. — Он осторожно уложил худенькое тельце самой жалкой белочки. — Ну, унынию много не надо — багульного ароматца, и готово!

— Вовчик.

— Вовчик. Фу на имя, фу, ровно как собачонку какую-то.

— Он сам так себя называл.

— Как поименовался, так и прожил, — резюмировал Васин собеседник и продолжил, — вот! Вот оно тщеславие! Неплохой парнишечка, да слишком позёр. А смертный грешок — он и хорошего человечка сгубит.

Вася знал, кто будет последним, и с содроганием услыхал неизбежное:

— Гнев, то бишь, беснование. Красиво и горячо, а грех.

— Зачем это вам? — с безнадёжным равнодушием спросил мальчик, отворачиваясь от распластанных тушек.

— Так то не мне. То растеньицам. Так сказать, зелёному покрову Земли. Так сказать, флоре. — Смотритель, заметив замешательство на лице пленника, поспешил объясниться, по-учительски продефилировав перед ним туда-сюда. — Друг мой, господарик! Помнишь, я говорил о разуме растений?

Этот разум разлит над всей поверхностью Земли и наблюдает за нами, за людьми, всеми стволами и стебельками сразу. И всё хорошо, но слишком растенья безгрешны — тянутся к солнцу, не посягая на чужие жизни. Хорошо, скажешь? Хорошо, да не очень, ибо искра божья проскакивает лишь между полюсов. Чтобы живительный ток наполнил провода жизни, должен быть не только плюс, но и минус. Бог наш на то зло и создал, чтобы в вечной борьбе рождалось творенье, чтобы в напряжении воплощался грандиозный замысел. Иное дело, что зла наплодилось избыточно, но это уже не наша история, и я не стану отвлекаться на философские, так сказать, аспекты сего явления…

О чём бишь я? Ага! Где же найти зло средь растений? Зла среди них нет, злом обладает лишь разум. Лишь разумное создание может поделиться им. Для этого существуем мы — смотрители… Нет, нет! Не в смысле использования своего личного зла! А в смысле привлечения зла от подобающего народца. Теперь же смотритель — это ты. И тебе на этом посту придётся самому подбирать источники отрицательной энергии, поскольку грехи есть подобие витаминов для общего разума флоры… Ты меня понимаешь?

Вася неуверенно кивнул.

— Главные витамины, — продолжил человек-поганка, — давным-давно изучены и прописаны во всех великих книгах. Именуются они смертными грехами. Посему достаточно собрать однажды несколько человек — по числу грехов — и попросить поделиться своими мерзкими качествами.

— Не попросить, а убить! — вспыхнул мальчик, тяжело качнув головой. — Вы убили их всех!

— Не я, но растеньица. Они уж сами решили, кого щадить. А кого использовать. Да и как иначе вычленить чистое зло? — вздохнул поганка. — Лишь во время смерти душа отдаёт накопленное. А наши бедные белочки, как губки, подбирают, впитывают испущенный грех. Кутх приносит их мне, а я после определённого обряда насыщаю силы растений толикой зла. Ну, а теперь это будет твоей обязанностью.

— Не будет. Я сбегу.

— Куда ж ты сбежишь? — крохотное личико смотрителя озарилось мягкой, добросердечной улыбкой того рода, что обычно адресуются младенцам либо идиотам. — Никуда не сбежишь, покуда не найдёшь смену. Да и как жить будешь с этим-то?

Он ухватил птичьей лапкой Васю за руку и подвёл его к ростовому зеркалу, висевшему напротив островка зимнего сада. Мальчик, заглянув в отражение, отшатнулся. Макушку его венчали исполинские хитро изогнутые рога, придавая хозяину страшный, но мистически-прекрасный вид. «Лесной король», — мелькнула мысль у мальчика.