Фандом: Ориджиналы. В этот вечер на внешнем уровне Ибере — Кханготане — погода была просто замечательной — снег, лазурного цвета, как это бывало только здесь, падал хлопьями на сизую мостовую магической реки Аквелнест, проистекающей из самого Ядра Ибере, реки, что протекала практически через все уровни, небо было настолько светло-серым, что даже казалось белым, а холода вдалеке от дворца императрицы, ослепительно белоснежного и сверкающего, как и сама ледяная женщина, сегодня почти не чувствовалось.
31 мин, 59 сек 18701
Разбираться в спорных ситуациях, действительно, чаще всего посылали именно Ленчерски. Он каким-то образом умел устранять их, не прибегая к слишком уж кровавым и жестоким методам, которые сопровождали почти каждый шаг Арго Астала. Николай умел всё решать мирно. Без особых кровопролитий, пыток и скандалов. Он, вообще, не слишком-то любил решать проблемы сильной. И, наверное, именно поэтому разбираться с Сенатом чаще посылали именно его — уж после того, как Арго едва не размозжил череп друга императрицы — бывшего, правда, но от этого вряд ли могло стать легче — так точно. Николай был куда лучше алого генерала. О Филиппе, Керберосе, Миркеа и Элине и говорить было нечего — Филипп, возможно, и пытался соответствовать принципам гуманизма, только вот был вспыльчив настолько, что дело было даже хуже, чем с Асталом, Керберос в тонких материях и намёках едва смыслил, больше понимая сухие цифры, рассчёты и графики, которых Сенат мог предоставить ему великое множество, Миркеа слишком уж сильно любил науку и не считал зазорным использовать в качестве подобных любых, кто попадался ему под руку, а Элина… Горская просто была собой, и этим было всё сказано. Она была лишь красивой снежной женщиной — ледяной, обычно, никто её не называл, чтобы не путать с императрицей. Никто не мог сказать, что Элина была недостаточно умна, вежлива или не в полной мере владела собой. Только вот она была словно вылеплена из снега. Ни тени воображения, обаяния и живой изворотливости.
Но теперь об этом думать было уже поздно. Слишком глубоко княжна увязла в делах Сената, бросавшему вызов Малому Совету Императрицы⁵. Да и не застала Ванесса Джанхагского Прокурора. Почти не застала — лишь последний месяц его жизни, когда он уже был наполовину безумцем. Теперь всё было бесполезно. А этого музыканта с лисьими глазами ахортонская княжна не слишком-то жаловала. Он был слишком серым, слишком блёклым, чтобы кто-то воспринимал его всерьёз.
Карел Мерсер, этот генерал, которого поставили на смену Николаю Ленчерски, шёл ей прямо навстречу. И именно в этот миг, когда она только думала о нём. Точнее, о Джанхагском прокуроре. О Кареле она думала только как о том, кто пришёл после Ленчерски, на место Серого генерала. Ванессе подумалось, что выходить ей следовало либо чуть-чуть пораньше (когда заседание ещё не закончилось, но её присутствие перестало быть необходимым), либо ещё позже, успев переговорить с Леместом или с кем-то из девочек, только-только закончивших академию. Мерсера она не любила. Карел был, в общем-то, талантливым и умным парнем, только вот, по мнению Ванессы, этого было недостаточно. Недостаточно, чтобы не затеряться на фоне остальных пятерых. Недостаточно, чтобы не блекнуть на фоне Ленчерски, которого иногда называли Золотым мятежником. Когда-то — шутливо. Каким остался в памяти своих друзей Николай Ленчерски? Должно быть, рыцарем. Обожаемым рыцарем Гарриет Феодорокис, другом каждого, кто к нему обращался, врагом несправедливости и… Он всегда был любимцем. Всех на свете — императрицы, всех генералов, кабинета министров… Ему прощалось абсолютно всё за одну его улыбку, и он это осознавал. Должно быть, в конечном счёте именно это его и погубило. Ванесса помнила, как он улыбался. Детства своего она вспомнить не могла, а улыбку Ленчерски, которую видела всего раз в жизни, помнила так ясно, будто он всего несколько мгновений стоял перед ней. Лемест, усмехаясь себе в усы, говорил, что Николай улыбался почти постоянно, говорил, что даже тогда, когда меч вонзился в его грудь, он хохотал, осознавая гипнотическую силу своего смеха, а равнодушные глаза неотрывно смотрели на его убийцу — на сиятельного Арго Астала.
Во всяком случае, примерно так рассказал Ванессе о случившемся Лемест. Примерно этими словами.
Всего лишь легенды, пожалуй. Из тех, что рассказываются всем и каждому, набирают кучу подробностей и превращаются в нечто невообразимое, нечто лишь отдалённо напоминающее исходное событие. Леместа не было тогда, когда Арго вонзил меч в грудь Николая. А уж Ванессы не было тем более. Только этому хотелось верить больше, чем правде, которую едва ли знал кто-то помимо этих двоих и императрицы. Правда никогда не бывает приятной, давно уяснила для себя сенатор. Она только причиняет боль, растравляет раны, убивает столь жестоко и кровожадно, что и думать об этом иногда тошно. А уж в таких случаях, когда о событии были сложены легенды, тем более не следует знать, как это было на самом деле. В большинстве случаев от этого станет дурно. Почти всё в действительности оказывается настолько грубым и вульгарным, что от этого только начинает кружиться голова, а лучше никому не становится.
Но теперь об этом думать было уже поздно. Слишком глубоко княжна увязла в делах Сената, бросавшему вызов Малому Совету Императрицы⁵. Да и не застала Ванесса Джанхагского Прокурора. Почти не застала — лишь последний месяц его жизни, когда он уже был наполовину безумцем. Теперь всё было бесполезно. А этого музыканта с лисьими глазами ахортонская княжна не слишком-то жаловала. Он был слишком серым, слишком блёклым, чтобы кто-то воспринимал его всерьёз.
Карел Мерсер, этот генерал, которого поставили на смену Николаю Ленчерски, шёл ей прямо навстречу. И именно в этот миг, когда она только думала о нём. Точнее, о Джанхагском прокуроре. О Кареле она думала только как о том, кто пришёл после Ленчерски, на место Серого генерала. Ванессе подумалось, что выходить ей следовало либо чуть-чуть пораньше (когда заседание ещё не закончилось, но её присутствие перестало быть необходимым), либо ещё позже, успев переговорить с Леместом или с кем-то из девочек, только-только закончивших академию. Мерсера она не любила. Карел был, в общем-то, талантливым и умным парнем, только вот, по мнению Ванессы, этого было недостаточно. Недостаточно, чтобы не затеряться на фоне остальных пятерых. Недостаточно, чтобы не блекнуть на фоне Ленчерски, которого иногда называли Золотым мятежником. Когда-то — шутливо. Каким остался в памяти своих друзей Николай Ленчерски? Должно быть, рыцарем. Обожаемым рыцарем Гарриет Феодорокис, другом каждого, кто к нему обращался, врагом несправедливости и… Он всегда был любимцем. Всех на свете — императрицы, всех генералов, кабинета министров… Ему прощалось абсолютно всё за одну его улыбку, и он это осознавал. Должно быть, в конечном счёте именно это его и погубило. Ванесса помнила, как он улыбался. Детства своего она вспомнить не могла, а улыбку Ленчерски, которую видела всего раз в жизни, помнила так ясно, будто он всего несколько мгновений стоял перед ней. Лемест, усмехаясь себе в усы, говорил, что Николай улыбался почти постоянно, говорил, что даже тогда, когда меч вонзился в его грудь, он хохотал, осознавая гипнотическую силу своего смеха, а равнодушные глаза неотрывно смотрели на его убийцу — на сиятельного Арго Астала.
Во всяком случае, примерно так рассказал Ванессе о случившемся Лемест. Примерно этими словами.
Всего лишь легенды, пожалуй. Из тех, что рассказываются всем и каждому, набирают кучу подробностей и превращаются в нечто невообразимое, нечто лишь отдалённо напоминающее исходное событие. Леместа не было тогда, когда Арго вонзил меч в грудь Николая. А уж Ванессы не было тем более. Только этому хотелось верить больше, чем правде, которую едва ли знал кто-то помимо этих двоих и императрицы. Правда никогда не бывает приятной, давно уяснила для себя сенатор. Она только причиняет боль, растравляет раны, убивает столь жестоко и кровожадно, что и думать об этом иногда тошно. А уж в таких случаях, когда о событии были сложены легенды, тем более не следует знать, как это было на самом деле. В большинстве случаев от этого станет дурно. Почти всё в действительности оказывается настолько грубым и вульгарным, что от этого только начинает кружиться голова, а лучше никому не становится.
Страница 3 из 10
