Фандом: Ориджиналы. В этот вечер на внешнем уровне Ибере — Кханготане — погода была просто замечательной — снег, лазурного цвета, как это бывало только здесь, падал хлопьями на сизую мостовую магической реки Аквелнест, проистекающей из самого Ядра Ибере, реки, что протекала практически через все уровни, небо было настолько светло-серым, что даже казалось белым, а холода вдалеке от дворца императрицы, ослепительно белоснежного и сверкающего, как и сама ледяная женщина, сегодня почти не чувствовалось.
31 мин, 59 сек 18702
Возможно, кто-то и предпочитает знать правду в любом случае. Ванесса себя к подобным людям точно не относила. Правда никогда её не интересовала. Зачем? Если можно ничего не видеть, не замечать, жить, как жилось раньше — хорошо, спокойно, когда дурных мыслей в голове не застревало, когда боль и страх не били по вискам, когда в душе не появлялась удушливая волна липкого страха за что-нибудь, когда жизнь состояла лишь из открытых — как казалось тогда — улыбок, смеха, весёлых танцев, осознания собственной важности, какой-то едва объяснимой гордыни… Но это была та жизнь, о которой Ванесса не могла не вспоминать с улыбкой — жизнь слишком глупая, лишённая всякого смысла, но чем-то необъяснимо прекрасная и яркая. И крылья у сенатора тогда были яркие-яркие. Словно бы были сделаны из самых настоящих изумрудов. И глаза сияли тем огнём, который может заглушить лишь опыт — огнём невинности, какой-то чистоты и, конечно же, надежды. Теперь надежды не осталось. Ни одной искорки. Даже самой маленькой. Возможно, это и называли взрослением, но, в таком случае, Ванесса бы отдала всё, что угодно, чтобы навсегда остаться той глупой обаятельной девчонкой, думавшей, что весь Ибере у её ног.
Карел поровнялся с ней и, как только это стало удобным для него, схватил её за рукав пальто. Ванесса почувствовала, что, иди она хоть чуточку быстрее, ткань уже треснула бы из-за этого в руках генерала. Сенатор не смогла удержать испуганного вздоха, и уже мгновение спустя корила себя за недостаток выдержки. И за трусость. Карел держал её довольно крепко. Почти грубо. Это даже не бесило. Вызывало лишь презрение. Ванесса никогда не умела заставить себя уважать мужчину, что был бы груб по отношению к женщине. Даже если женщина сама этого заслуживала.
Ванесса чувствовала себя неловко, и от этого только больше раздражалась, понимала, насколько это глупо, и сердилась ещё больше. И она уже не могла бы ответить при всём желании, на кого именно она злится — на себя, на Мерсера, на Сенат или даже на Горского. В её голове всё перемешалось и словно бы стало одним целым. Это показалось бы сенатору странным, если бы она сердилась хотя бы чуточку меньше. Но она чувствовала себя такой раздражённой, что всё остальное отступало на задний план.
— Уберите руку с моего запястья! — зло процедила сквозь зубы Ванесса. — Не смейте ко мне прикасаться!
Мерсер отпустил её. Только посмотрел на неё так… Сенатор не знала, как можно это объяснить. Знала только, что взгляд этот был ей до дрожи неприятен, но страха перед генералом она не чувствовала никакого. Напротив, в душе её появлялась какая-то необъяснимая, даже противоестественная смелость, которая вряд ли была разумна в таких обстоятельствах. Она чувствовала, что ей хочется много чего сказать генералу. Много чего такого, что едва простили бы даже Марии ГормЛэйт, которая, всё-таки, была супругой Киндеирна и пользовалась некоторыми привелегиями.
Леди Мария была настоящей знаменитостью Сената, и не уважать её Ванесса не могла, хотя и далеко не со всеми её доводами могла согласиться. Леди Мария была необыкновенной женщиной, и дело было не только в Арго Астале, который в своё время был настолько в неё влюблён, что… Кажется, это было ещё до их свадьбы. То, что он натворил в её честь тогда, теперь упоминалось достаточно часто, хоть и реже, чем в ту пору, когда это только произошло. Кажется, это случилось именно в день Саменреты. Во всяком случае, княжна всегда слышала, что это случилось именно в день богини любви. Впрочем, подобные мелочи могли оказаться и вовсе выдуманными лишь потому, что так звучало лучше, краше, что история становилась более романтичной и яркой. И в облике довольно грубого, острого на язык и довольно безжалостного генерала появлялось нечто, из-за чего кто-то из маленьких девочек из пансионов для благородных девиц мог считать его образцом галантного кавалера с не слишком хорошей, правда, репутацией.
— Я думал, княжны Ахортон предпочитают воздушные платья и музыку всей этой грязи Сената! — бросил он небрежно, и Ванесса едва удержалась от того, чтобы не ударить его чем-нибудь. — А вы столько времени проводите там и, кажется, вполне довольны своей работой и её последствиями.
Это было почти оскорбление. Намёк на её несчастную сестру, с которой у Мерсера некоторое время назад была интрижка. И от этого становилось ещё более противно. Лемети была совсем не виновата в том, что была несколько наивна, воздушна и беспечна. Возможно, Ванесса сама была бы такой же — если бы не училась с десяти лет в Академии, а после не оказалась бы в западном крыле Сената, где весьма усердно работала уже довольно долго… Иногда ей даже хотелось быть такой, как её сестра. Иногда. Довольно редко, на самом деле. Реже, чем, вероятно, должно было хотеться.
Карел поровнялся с ней и, как только это стало удобным для него, схватил её за рукав пальто. Ванесса почувствовала, что, иди она хоть чуточку быстрее, ткань уже треснула бы из-за этого в руках генерала. Сенатор не смогла удержать испуганного вздоха, и уже мгновение спустя корила себя за недостаток выдержки. И за трусость. Карел держал её довольно крепко. Почти грубо. Это даже не бесило. Вызывало лишь презрение. Ванесса никогда не умела заставить себя уважать мужчину, что был бы груб по отношению к женщине. Даже если женщина сама этого заслуживала.
Ванесса чувствовала себя неловко, и от этого только больше раздражалась, понимала, насколько это глупо, и сердилась ещё больше. И она уже не могла бы ответить при всём желании, на кого именно она злится — на себя, на Мерсера, на Сенат или даже на Горского. В её голове всё перемешалось и словно бы стало одним целым. Это показалось бы сенатору странным, если бы она сердилась хотя бы чуточку меньше. Но она чувствовала себя такой раздражённой, что всё остальное отступало на задний план.
— Уберите руку с моего запястья! — зло процедила сквозь зубы Ванесса. — Не смейте ко мне прикасаться!
Мерсер отпустил её. Только посмотрел на неё так… Сенатор не знала, как можно это объяснить. Знала только, что взгляд этот был ей до дрожи неприятен, но страха перед генералом она не чувствовала никакого. Напротив, в душе её появлялась какая-то необъяснимая, даже противоестественная смелость, которая вряд ли была разумна в таких обстоятельствах. Она чувствовала, что ей хочется много чего сказать генералу. Много чего такого, что едва простили бы даже Марии ГормЛэйт, которая, всё-таки, была супругой Киндеирна и пользовалась некоторыми привелегиями.
Леди Мария была настоящей знаменитостью Сената, и не уважать её Ванесса не могла, хотя и далеко не со всеми её доводами могла согласиться. Леди Мария была необыкновенной женщиной, и дело было не только в Арго Астале, который в своё время был настолько в неё влюблён, что… Кажется, это было ещё до их свадьбы. То, что он натворил в её честь тогда, теперь упоминалось достаточно часто, хоть и реже, чем в ту пору, когда это только произошло. Кажется, это случилось именно в день Саменреты. Во всяком случае, княжна всегда слышала, что это случилось именно в день богини любви. Впрочем, подобные мелочи могли оказаться и вовсе выдуманными лишь потому, что так звучало лучше, краше, что история становилась более романтичной и яркой. И в облике довольно грубого, острого на язык и довольно безжалостного генерала появлялось нечто, из-за чего кто-то из маленьких девочек из пансионов для благородных девиц мог считать его образцом галантного кавалера с не слишком хорошей, правда, репутацией.
— Я думал, княжны Ахортон предпочитают воздушные платья и музыку всей этой грязи Сената! — бросил он небрежно, и Ванесса едва удержалась от того, чтобы не ударить его чем-нибудь. — А вы столько времени проводите там и, кажется, вполне довольны своей работой и её последствиями.
Это было почти оскорбление. Намёк на её несчастную сестру, с которой у Мерсера некоторое время назад была интрижка. И от этого становилось ещё более противно. Лемети была совсем не виновата в том, что была несколько наивна, воздушна и беспечна. Возможно, Ванесса сама была бы такой же — если бы не училась с десяти лет в Академии, а после не оказалась бы в западном крыле Сената, где весьма усердно работала уже довольно долго… Иногда ей даже хотелось быть такой, как её сестра. Иногда. Довольно редко, на самом деле. Реже, чем, вероятно, должно было хотеться.
Страница 4 из 10
