Болото пепла

Если Охра и удивилась, когда на следующее утро он сообщил ей новости про новую жилицу, то виду не подала. Недомогание Твилы он обрисовал лишь в общих чертах, опустив причину «болезни». Да кухарка и не задавала вопросов. Зато Роза, напротив, всячески выказывала недовольство, и даже миску перед ним не поставила, а шваркнула (правда, сама же и расстроилась, увидев, что от края откололся кусочек). Но Эшес сделал вид, что ничего не заметил. Привыкнет. Перед уходом не забыл предупредить её, чтобы ни словом не обмолвилась о том, при каких обстоятельствах Твила попала в их дом. Судя по выпяченной губе, предупреждение оказалось нелишним.

Несколько дней девочка отлеживалась. Силы к ней быстро возвращались, и Эшес подозревал, что куриные бульоны Охры сыграли тут едва ли не большую роль, чем его визиты на чердак дважды в день. Она ни на что не жаловалась и только благодарила.

Наконец в одно пасмурное (других в Пустоши не бывает) утро Твила спустилась вниз, бодро заверила, что прекрасно себя чувствует и настояла на немедленном поиске работы.

Прикинув, с чего бы начать, вернее, где могла бы пригодиться помощница, Эшес понял, что нигде, а потому начать можно было с чего угодно. Всё равно придётся просто стучаться во все дома.

Охра сбегала к себе (она снимала угол в меблированных комнатах и сюда приходила только стряпать) и принесла Твиле пару башмаков, на вид — мужских. Худые ножки потерялись в них, как перо в чернильнице, пришлось подвязать бечёвкой, чтобы не слетали.

Поиски они начали с шляпной мастерской. Когда они вошли, хозяйка, Эприкот Хэт, прилаживала к одной особо монструозной шляпке индюшиное перо, а рядом на прилавке уже выстроилось с полдюжины готовых изделий, оснащенных элегантными павлиньями собратьями. При ближайшем рассмотрении, они тоже оказались индюшиными, только подстриженными и подкрашенными. При виде их, низенькая мастерица быстро спрятала коробочку с бронзовым и ядовито-сиреневым колером и поспешила навстречу. Или вернее было бы сказать «подкатилась» — так она напоминала абрикос с одной из своих шляпок: такая же кругленькая, с пушком на щеках, крупными квадратными бусами цвета драконьей одышки и в пронзительно-желтом платье. Веки едва открывались под тяжестью толстого слоя золотисто-каштановых теней. Особенно жутким эффект получался, когда она прикрывала глаза.

Узнав о цели визита, шляпница долго охала, ахала и впилась в Твилу взглядом с той жадностью, с какой рассматривают уродцев в странствующих паноптикумах, несомненно, стараясь запомнить каждую мелочь, вплоть до веревочек на тощих лодыжках, чтобы после пересказать всё соседкам. Она так увлеклась этим процессом, хватая девочку за руки, оттягивая веки, чтобы получше рассмотреть «чудный оттенок глаз» и приглаживая волосы, что Эшесу пришлось напомнить ей, зачем они пришли. Её лицо тут же сморщилось, став печеным абрикосом, а голос сделался жалобным и надтреснутым.

«Она бы и рада помочь несчастной деточке, ибо врождённая сердечная доброта всегда побуждала её к свершению добрых дел, нередко даже себе во вред. Да-да, не удивляйтесь, было и такое, ибо мягкосердечие, доведённое до абсурда и крайней степени самоотверженности, доставляет множество неприятностей, — тут она потёрла грудь, будто огромное сердце, не помещавшееся внутри, доставляло ей неудобства прямо сейчас, — но, как бы ни было велико её отчаяние, она, увы, не в силах ничего поделать. Её прекрасные шляпки и парики, достойные украшать самую что ни на есть благородную голову, да что там благородную (в порыве красноречия, она вскочила на трёхногую табуретку, дабы посмотреть Эшесу прямо в глаза, а не в ремень на штанах), монаршью! Но в наши дни люди столь мало ценят прекрасное (осторожно пятясь, слезла с табуретки), что лучики света в этом скорбном мире сохраняются единственно и исключительно стараниями таких энтузиастов, как она. А вообще ситуация настолько критична, что ей самой приходится почти что голодать (незаметно задвинула кулёк засахаренных апельсинов в бюро). Шляпки не пользуются заслуженной популярностью среди жителей Бузинной Пустоши».

Вот в последнем Эшес и не подумал усомниться. Вообще говоря, удивляться стоило скорее тому, что лавка до сих пор не закрылась, учитывая, что единственной, кто носил в их деревне шляпки и парики от Эприкот Хэт, была Эмеральда Бэж (ну и сёстры Крим вслед за ней). Поэтому мастерская представляла собой скорее жутковатый музей. На уходящих в темноту полках покоились десятки, если не сотни, творений круглых пальчиков шляпницы — от самых простеньких, напоминающих обшитую сукном миску, и до самых невообразимых, несомненно, явившихся результатом её необузданной фантазии (на одной Эшес успел заметить высушенного зяблика).

А вдоль широкого подоконника теснились выскобленные кабачки, имитирующие головы, с насаженными на них париками.