Болванчик

Сначала меня привлекали в дядиных книгах лишь чудеса и битвы. Люди в них оказывались животными-оборотнями — лисами и обезьянами, воины дрались мечами и стальными плетками. Однако со временем я стал обращать внимание на иные особенности описываемой жизни: вино там пили подогретым, разливая его из чайников, и всякий человек по любому поводу готов был сочинять странные стихи без рифм.

Постепенно я стал ходить к дяде аккуратнее, чем в спортивную секцию. Изредка он угощал меня чаем — не помню, чтобы мать хоть раз удостоилась приглашения за стол. Чай был странным — прозрачным, бесцветным и почти безвкусным, дядя разливал его по невесомым стаканчикам, похожим на крохотные водочные стопки, жонглировал ими, накрывая чашечками без ручек и переворачивая посудины вверх дном. Его манипуляции напоминали действия наперсточника. Вместо блюдец он выкладывал на стол лакированные дощечки, и чайник у него был — из темной глины. Глядя, как я, обжигаясь, выдуваю горячий отвар одним глотком, дядя укоризненно качал головой, точно болванчик — и фарфоровая игрушка, сидевшая тут же, в комнате, еле заметно вторила ему. Женщина с веером смущала меня даже больше.

В квартире дяди всегда необычно пахло — немного затхло, но с примесью чего-то пряного, терпкого, смолистого. Пару раз, явившись с книгой на день раньше, чем обещал, я заставал у него дома жженый приторный запах. Дядя был при этом отрешенным, блеклым и явно тяготился моим присутствием. Двигался он осторожно, будто сам был из фарфора и боялся разбиться вдребезги. Я не понимал причин происходившего. Статуэтка-болванчик безмятежно качала головой: «Ай-яй, бывает».

Порой мне казалось, что я замечаю в дядиной квартире следы чужих присутствий. Я не мог объяснить, что именно наталкивало меня на такую мысль. Запах? Переставленные с привычных мест предметы? Как-то раз я готов был поклясться, что разминулся с кем-то совсем ненамного. Я не интересовался этим вслух.

С дядей находились темы для других разговоров. Не слишком долгих, если честно. Человека могут забавлять короткие диалоги с обученным им попугаем, но вступать с птицей в продолжительные беседы он не будет.

— Я воин императора, император создал меня. Тела людей — мягкая глина, мое — закалено огнем. Мое существование — игра владыки. Мой долг — радовать повелителя. Улыбка господина — моя награда. Железо живет долго, терракота — вечно.

Сначала дядя выговаривал непривычно звучавшие, мяукающие слова с проскальзывавшими в них жестяными отзвуками, потом — произнес по-русски то, что я счел переводом.

— Ты понял? — спросил дядя.

Я молчал, не зная, что выбрать — да или нет.

— Иди, — вздохнул дядя. Он распахнул дверь комнаты, и ток воздуха вдохнул жизнь в игрушку-болванчика, голова его качнулась: туда-сюда, туда-сюда.

В последнее школьное лето у меня были две заботы: выбраться куда-нибудь из города отдохнуть и подработать. Или наоборот — подработать и выбраться. То и другое мне, в общем-то, удалось, однако, как это часто бывает при достижении двух целей сразу, особых успехов я не добился. Зато дядю я не видел больше двух месяцев. Я заявился к нему на исходе непривычно знойного августа — город был погружен в тягучее марево, и даже в обвисших шортах, майке с узкими лямками и сандалиях из трех ремешков я изнывал от жары. Мы столкнулись на лестнице, дядя спускался, а я прыгал вверх через ступеньку.

— А ты повзрослел, — заметил дядя удивленно. На нем был белесый костюм, довольно мятый, и неяркая сорочка.

— И даже возмужал.

Он смотрел на меня так, как разглядывают людей при первом знакомстве.

Я пожал плечами: да чего там! Но не удержался, потер ладонью подбородок, который начал скоблить бритвой дважды в неделю, и словно невзначай напряг бицепс.

Дядя остановился в задумчивости на площадке между этажами. Было видно, что он не хочет отказываться от дела, выгнавшего его из дому, но и выпроваживать меня не желает.

— Прогуляешься со мной? — спросил дядя после недолгих колебаний.

— Потом вернемся ко мне.

— А куда?

Теперь дядя вскинул и опустил покатые плечи:

— Не очень далеко.

Я согласился.

Нам пришлось не только топать пешком, но еще и проехаться. Мы прибыли на вещевой рынок — на сутолочную обширную территорию, загнанную за ограду. Дядя уверенно шагал по рядам, не обращая внимания на товары. Я поспевал за ним, толкаясь и недоумевая. Мы забрались в какой-то дальний сектор, где не было ни магазинчиков, ни павильонов, и продажа велась прямо из контейнеров. Тут были залежи дешевого китайского барахла, и продавали его тоже китайцы — низкорослые, лопотливые, настороженные.

— Жди меня здесь, — приказал дядя рядом с кучей тряпок, набросанных поверх разостланного на асфальте брезента, и направился дальше.