Боязнь темноты

Луиза встрепенулась и бросилась обнимать наконец-то расплакавшуюся мать. В волосах той уже вовсю серебрилась седая паутина лет, и девушке на мгновение стало жаль эту женщину — стареющую, прожившую лучшие годы своей жизни, теряющую красоту. Скоро, скоро её не станет. И отец останется совсем один. На кого ему опереться, чтобы достойно пройти свой путь — до могилы? Только на неё, на Луизу. Но это потом! А сейчас она успокоит мать. Она будет с ней ласкова и внимательна, и даже вернётся в этот дом, чтобы окружить родителей заботой — удушливой и крепкой нитью, которую все они так жаждут получить от своих детей. Способы достижения цели, которым научила её темнота, шевелящаяся под кроватью брата, срабатывали всегда и везде. Ей и делать ничего не надо, сверх того, что сделает любая любящая дочь. А жаль! Те самые необычные ходы, недозволенные моралью поступки развлекали Луизу несказанно. Но было единственное, чего она не стала бы делать с целью развлечь себя. Она никогда не причиняла брату вреда. Не настраивала против него Папу, хотя могла бы сделать это гораздо раньше — когда заметила, что в старших классах Вик увлёкся духовной литературой. Не мешала ему самореализовываться так, как он того хотел. Не высмеивала и не травмировала своими колкими высказываниями. В конфликте с родителями всегда занимала его сторону. До сегодняшнего дня. Трудно сказать, как Луиза поступила бы, прегради он ей дорогу к цели? Впрочем, он самоустранился. Как всегда. А сегодня пришло время, когда ей нужно будет слегка отдалиться от него. Бедный, бедный маленький Вик… Хотя, зачем жалеть того, у кого есть друг более могущественный, нежели все остальные? Могущественный и равнодушный паук. Холодное высшее существо, цели которого никому не известны — Господь Бог. Вот уж у кого стоит поучиться достигать их — через все тернии и препоны, через боль и страдания миллиардов живых существ! Нет, прав, тысячу раз прав тот, кто учил её жизни все эти годы! Кто из темноты нашёптывал правильные решения, указывал путь, и кого она, нисколько не боялась, в отличие от брата. А Виктор… Что ж… Пускай разговаривает со своим сиятельным другом. Это разговор в один конец — ведь тот никогда не отвечает!

Отец теперь целыми днями пропадал на работе, а если и доводилось бывать дома — скрывался в своём кабинете, просматривая бесконечные бумаги. Мама худела и темнела лицом, но старательно скрывала печаль. Она думала, что Отец обвиняет и её тоже — ведь сын не оправдал его ожиданий! Луиза видела, что эти мысли потихоньку убивают Маму — научилась видеть такие вещи. Девушка стала исключительно милой, перестала шляться с друзьями по ночным клубам, курила только ночью, широко открыв окно и почти вылезая на крышу, помогала прислуге готовить обеды и убирать дом — идеальная дочь, надежда и опора.

Виктор дома не появлялся. Продолжал учиться с упорством фанатика и много времени проводил в церкви. Иногда днем, когда отца не было дома, звонил матери, и тогда лицо её светлело и печалилось одновременно. Несмотря на обманутые надежды, она любила сына и гордилась им. Любила даже сильнее, чем раньше, тем более что вдруг стала замечать в дочери, почти всё время проводящей у неё на глазах, что-то фальшивое — чуждое и даже пугающее.

А Луиза выжидала. Она оканчивала последний курс университета, когда момент настал. Папа пришёл домой раньше и был веселее, чем обычно — его компания подмяла одного из крупных конкурентов и собиралась увеличиться как раз на его размер. Луиза внесла красиво сервированный ужин, поставила на край отцовского стола. Тот говорил по телефону и одновременно писал что-то круглым почерком в блокноте с золотым обрезом. Девушка не уходила, ожидая, когда он закончит говорить. Ждать пришлось долго. Она стояла у стола, как провинившаяся ученица, и улыбалась внутренней улыбкой — это «по стойке смирно» её ужасно веселило.

Папа положил трубку и удивлённо взглянул на неё.

— У Мамы болит голова, — сообщила дочь, — она уже легла и до утра просила её не беспокоить. А я… Девушка глубоко вздохнула, словно собиралась с духом. Отец должен был это почувствовать. И он почувствовал — отодвинул блокнот и положил сверху ручку. Дорогущую MonteGrappa с золотым пером.

— Слушай, Пап, — выпалила Луиза, преданно глядя ему в глаза, — ты не возражаешь, если я устроюсь на работу?

Папа поднял брови.

— Нет, конечно. Но тебе не обязательно работать. Разве денег, что я даю, тебе мало?

— Денег достаточно, папочка! Просто… просто мне всегда было интересно то, чем ты занимаешься! — Выпалила она.

— А учёба в университете убедила меня, что я в этом кое-что смыслю. Могу я помочь тебе с делами? В твоей фирме?

Папа удивлённо смотрел на неё. Она казалась такой хрупкой, воздушной, юной и вот — надо же! — желает погрязнуть в этих скучных бумагах, в этих дрязгах и подковёрной борьбе.

Луиза с мольбой сжала руки.

— Мне очень этого хочется, папочка! Видишь ли, я думала, что Вик… — она оборвала себя на полуслове, но отец и так понял.

Взгляд его смягчился.

Папа поднялся со стула и раскрыл дочери объятия.