Боязнь темноты

— Иди ко мне, моя умница! — сказал он.

— Ну конечно, я разрешаю! Не думал, правда, что ТЫ заинтересуешься этим… Он тоже не договорил. Но и она знала скрытый подтекст. Виктору, который должен был стать отцу главным помощником в делах, а позже унаследовать его партнерскую долю, всё это было не нужно… … В эту самую минуту он лежал ничком перед статуей Богоматери и горячо молился, прося отвести зло от близких и придать ему сил, чтобы бороться, если потребуется. Молчаливые своды ничего не отвечали. Если бы они могли говорить, прошептали бы ему, что Бог далеко, а зло всегда рядом… — Выпей, мама! — ласково говорила Луиза, протягивая чашку с травяным отваром.

— Это успокоит тебя!

Движение руки — словно взлетела метнувшаяся из-под выстрела птица. Чашка опрокинулась, дымящийся напиток пролился на одеяло.

— Прочь! Прочь от меня, адское отродье! Ты — не моя дочь! Ты захватила, поработила её!

Трясущимися руками женщина обхватила себя за плечи и села в кровати.

— Сын! Где мой сын! Где Вик, мой добрый, светлый мальчик!

— Он в Риме, мама, вместе со своим кардиналом.

— Позвони ему, пусть он приедет, пусть он изгонит тебя из нашего дома! Пусть привезет экзорциста!

— Хорошо, мама! Только успокойся! Ляг!

Мама откинулась на подушки, сморщила худое лицо в болезненную гримасу и уставилась неподвижным взглядом в одну точку. Всё. Ушла надолго в свой приют сознания. Завернулась в покойную паутину для душевнобольных… Болезнь, начавшаяся с момента ухода Виктора из дома, быстро прогрессировала. За прошедшие пять лет она низводила ещё не старую женщину до состояния то истерички, то бесчувственного бревна, которым становился человек, проваливающийся в кататонию, словно в глубокий сон. Мама была не логична, рыдала без повода и окончательно свихнулась на религиозной почве. Ей повсюду чудились демоны, Луиза стала домашним суккубом, а Папа — правой рукой дьявола. Несмотря на это, он категорически отказывался поместить жену в лечебницу. Они шли по жизни вместе — Мама поддерживала его в трудные времена, переживала с ним все кризисы личности и экономики, и он не желал бросать её наедине с болезнью. Эта чужая, испуганная, временами агрессивная, шумная или безразличная женщина была до сих пор ему дорога, сердце болело при взгляде в её сторону, но он мужественно терпел, ибо не мог представить, как это — поместить в сумасшедший дом половину себя?

Луиза задумчиво смотрела на мать. Белые снежинки за окном тихо садились на подоконник, срывались, планировали вниз. Она желала бы видеть их на лице этой женщины, когда-то давно бывшей её матерью. Чтобы они так же тихо падали на ещё гладкую кожу, облепляли брови, ресницы, губы… И не таяли!

Недавно отец ввёл дочь в Консультационный совет в должности вице-президента по стратегии и развитию. Однако заниматься приходилось не стратегией — тактикой. А ей хотелось большего. Интересно, этот удар подкосит его или слегка пошатнёт?

Она поставила пустую чашку на прикроватную тумбочку, подошла к окну и распахнула створки. Гераней не было — их унесли от холодов в зимний сад. Тонкий слой молодого снега лежал снаружи на подоконнике, и Луиза долго выводила тонким пальцем чёрные мокрые закорючки. Молодая сила распирала её изнутри. Волнующее и волшебное ощущение собственного могущества: не того, от которого кружится голова, и мир кажется пьяным, а другого — ясного, выверенного — могущества единственно верного решения. Стылое дыхание смерти ласкало кожу… Девушка, полуприкрыв глаза, тянулась навстречу, без страха, но с надеждой, без веры, но с уверенностью… — Лу! — позвал хриплый голос со сбитой постели.

— Девочка моя!

Прекрасное лицо дрогнуло, словно разбилось — Луиза открыла глаза, и ни капли жалости не было в них.

— Да, мама!

Она закрыла окно и вернулась к кровати. Мать, ненадолго пришедшая в себя, протягивала исхудавшую руку. Дочь с улыбкой пожала её, наклонившись, поцеловала женщину в лоб. Холодными, холодными губами… На белом поле, усеянном холмиками памятников, фигуре в сутане спрятаться было сложно. Луиза давно уже заметила Вика — в рощице неподалеку. Он выглядывал из-за статуи мраморного ангела в человеческий рост высотой. Она соскучилась по нему, по своему маленькому испуганному братишке, но рядом стоял отец, чёрный от горя, и ей не хотелось безобразной сцены, которая последовала бы, если бы они встретились.

В жаре натопленного дома памятные букеты с траурными лентами быстро жухли, источая терпкий аромат, которым могла бы пахнуть и сама смерть. Луиза выслушивала прочувствованные речи, отвечала с любезной улыбкой: умелой, чуть горькой, словно сведенной судорогой. Плавными жестами красивых рук разводила гостей по местам, подливала отцу виски в тяжелый стакан, подавала сигару. Папа казался тряпичной игрушкой, из которой вынули вату. Он с трудом держал столовые приборы, и зажженный кончик сигары прыгал в темноте злой искрой, понуждаемый тремором когда-то сильных пальцев.