Боязнь темноты

Когда она довела отца до спальни, раздела, как ребенка, и уложила в постель, когда проводила последнего гостя и выгнала прислугу, сославшись на то, что желает побыть в одиночестве этим скорбным вечером — от чугунного основания уличного фонаря отлепилась худая тень, заскользила к дому, зябко скрывая ладони в широких рукавах одеяния.

Луиза ждала. Открыв дверь, смотрела, как Виктор подходит ближе — осунувшийся, бледный, замёрзший. Он так и не дал воли слезам, отчего глаза казались чёрными омутами. Омутами, готовыми затянуть любого, кто будет смотреть в них достаточно долго.

Виктор молча прошел вглубь дома, сел за стол. Подумав, налил спиртного в чей-то стакан и выпил, отчаянно стараясь не морщиться. Луиза была уверена — брат не выбирал из когорты бутылок, выстроившихся на столе, взял, что под руку подвернулось.

Она закрыла дверь, села рядом. Провела тёплой ладонью по его ледяной щеке, коснулась губ, цветом схожих с подворотничком сутаны.

— Ты постарел, мой маленький Вик, и выглядишь больным. В твоём доме любви тебя не кормят? Ведь одной верой сыт не будешь… Брат перехватил её руку. Сжал холодными пальцами, словно клещами.

— А ты похорошела, сестра! Горе идет тебе на пользу! И стальной блеск в глазах… узнаю! Отцовский взгляд!

Луиза усмехнулась.

— Ты отказался от него, братишка. От взгляда. Выбрав совсем другой… Так ты не ответил, Вик, поклоняешься ли ты ещё своему дряхлому идолу?

На скулах брата заиграли желваки. Он сдержался. Спросил неожиданно мягко:

— А во что веришь ты, Лу?

Она пожала плечами.

— Как все, мой милый, как все. Компания отца тратит огромные деньги на благотворительность. Вашим псам мы тоже бросаем кости… Виктор смотрел на нее, и его пальцы слабели, словно не плоть он держал в них, а призрачный обрывок плоти. Очень осторожно он положил её кисть на столешницу, на мгновенье накрыл своей и выпустил. Будто прощался.

— Если ты веришь в Бога, Луиза, значит, это дьявол! — тихо сказал он.

— На обломках прошлого нельзя ничего построить.

Луиза пожала плечами.

— Ты глуп, братец. Империю можно построить только на обломках. Самый крепкий фундамент — на крови.

Виктор дёрнулся, как от пощёчины. И совсем по-детски воскликнул:

— Мама!

— Да, мой маленький! — мурлыкнула Луиза, подражая интонациям той, что уже четыре часа, как гнила в земле.

В доме воцарились тишина и покой. Отец беспробудно спал наверху. Он не будет помехой на пути. Больше не будет. Конечно, его опыт и ум ещё пригодятся ей, но теперь Папа не более чем статист с подносом, стакан воды на котором будет поднесён приме на сцене.

Виктор медленно поднялся, тяжело опёрся об стол. Луиза молча наблюдала. Казалось, он сейчас бросится на неё. Начнёт душить? Или колоть приборами столового серебра, рыбьей чешуёй блещущими на столе в свете огромной люстры? Ох, непросто рвать паутину тому, кто уже давно и безнадежно спелёнут ей в кокон.

Она совсем не боялась. Наоборот, какое-то беззаботное, свободное хулиганство растекалось по венам, лунно мерцало в зрачках, жгло подушечки пальцев. «Простые истины для непростых людей, — весело подумала Луиза, — Власть над человеками — это ещё не вся возможная власть!».

Виктор отшатнулся от неё, закрываясь руками. Заметался огромной летучей мышью, потерявшей ориентиры в пространстве. Наткнулся на дверной проем, толкнул створку и исчез в темноте — словно выпал из её, Луизиной, жизни.