Фандом: Ориджиналы. Везение — вещь специфическая. Когда тебя берет на диплом известный специалист и зовет работать летом в заповеднике — это, определенно, везение. А когда этот самый специалист, помимо всего прочего, оказывается оборотнем, в которых ты, как ученый, поверить не можешь — это то ли сверхъестественная удача, то ли совсем наоборот.
147 мин, 40 сек 7096
— Ишь ты, каких слов понахватался.
— Ну, откуда же я знаю, вдруг вас может заинтересовать только человек со словарным запасом от восьмидесяти тысяч слов и выше? Должен же я демонстрировать свои достоинства? — с вызовом ответил тот.
Божецкий рассмеялся, качая головой. Мол, у тебя тут человек только что умирал, а ты уже шутки шутишь.
— Так что, — спросил он вдруг серьезно и предельно спокойно, — нужны тебе все эти возвышенные речи? Воспользовавшись тем, что я тяжело ранен, можешь вытянуть из меня, — признался он.
Ванька невольно вспомнил рассказ Мстиславы о давней истории с предательством прежде, чем смог что-то сказать. Вспомнил горячий шершавый язык и мокрый нос, тычущийся ему в ладони.
И покачал головой:
— Да вы себя уже с потрохами сдали.
— Давай сейчас поменьше про потроха, — невольно поморщился тот, касаясь налитых шрамов. — А то ты имел неплохие шансы их рассмотреть.
Ванька вздохнул.
Жить с биологами было невозможно. Любить биолога было еще ужаснее.
Но ничего, он сам был тем еще чудовищем.
Старательно проследив в следующие полчаса, чтобы Божецкий выпил побольше воды и на всякий случай накормив его парой таблеток, Ванька, наконец, успокоился — и тут же понял, как же чудовищно он устал.
Он присел на край дивана, на котором уже провалился в тяжелый, глухой, еще не совсем здоровый сон Сергей Владимирович, и понял, что останется спать здесь же. Он пристроился осторожно, чтобы не потревожить больной бок, и, уткнувшись носом ему куда-то в чужое плечо, почти моментально уснул. Последнее, что он почувствовал, — как тот заворочался, а потом — легкий поцелуй в макушку. Но, честно, ему было уже почти всё равно — разве что сны ему снились ужасно теплые.
— Рассказывай, — наутро велел Ванька с порога, распахнув дверь в Ленкин домик.
Ленка подняла на него рассеянный взгляд от микроскопа, а потом откинулась на спинку стула, поджала под себя ногу. Пожевала губами. Выглядела она по-прежнему слегка уставшей, но уже значительно лучше.
— Кто ты? — решил конкретизировать Ванька.
— Жар-Птица, — глядя куда-то в окно мимо Ваньки, спокойно сказала та, не отпираясь.
— Ого!
— Нет, все не так здорово, — качнула головой она. — Я, скорее, была ей. Много лет назад чуть не погибла, и поэтому навеки обречена оставаться такой — без крыльев, без перьев, без неба и песен, — она подняла руку и задумчиво поглядела на свои пальцы, — потому что… Не знаю даже как объяснить. Помнишь, как в сказке у царевны лягушачью шкурку сожгли?
Ванька кивнул, присаживаясь на скрипучую кровать.
— А у меня случайно погибла моя птичья часть… а бессмертие осталось. Ты знаешь, — медленно проговорила она, — иногда на рассвете я просыпаюсь от того, что у меня ломит крылья. Это как, — она невесело улыбнулась одними губами, — фантомные конечности, только от другого тела — тела, которого у тебя больше нет. Целое фантомное тело, с которым ты жил так долго, что разучился вести счет времени, а потом его лишился.
Ванька замер, боясь спугнуть внезапную откровенность глупыми вопросами, которыми бы он мог только, пожалуй, разбередить чужие раны, а вовсе не помочь им затянуться. Да и могло ли что-то действительно помочь? Иногда и раньше прорезалось в её взгляде, её голосе что-то такое холодное и потерянное, что Ванька всегда предпочитал отвести взгляд и сделать вид, будто не заметил. И очень часто себя за это потом осуждал, но еще сильнее боялся всё испортить.
Лена поискала в его лице какой-то поддержки, потом вдруг подошла, присела рядом и крепко стиснула его ладонь своей, горячей, как обычно горячей, а потом и вовсе обняла, уткнувшись ему в плечо лбом.
— А почему про тебя Божецкий не знал? — спросил он наконец. — И что ты вчера сделала? То есть, я понял конечно, что ты его спасла, но…
Она подняла голову и вдруг очень нежно и очень по-ленкиному живо ему улыбнулась:
— Чудеса я тебе вчера показывала, в решете. Спасибо тебе, Вань. Ты такой хороший, я впервые после… ну, после захотела кому-то помочь. Я думала-то, что больше уже и не могу… А как на вас посмотрела, поняла, что хочу попробовать, что не прощу себе, если ничего не сделаю.
Ванька только молча сгреб её в охапку и принялся тихонько покачивать в объятиях, словно она и сейчас была раненой птицей.
— А Сашка? — наконец, спросил он.
— Так потому и расстались, — тихо-тихо ответила Ленка. — Из-за меня, я сама всё испортила. Специально. Потому что он мальчишка, а мне сколько лет — я даже не знаю. И ты представь — жить вечно, а любимые старятся и умирают. А ты и летать-то больше не можешь, и с людьми жить тоже — с годами-то замечают, что ты не меняешься. А жизнь за столетия очень сильно приедается, и одиночество тоже.
— Ты ему не рассказывала?
— Нет конечно. Но мне так страшно ему рассказать… а вдруг не поверит?
— Или вдруг поверит? — невесело, понимающе продолжил Ванька.
— Да и показать-то мне ему нечего, чтобы доказать.
Они помолчали.
— А я ведь тоже по твоим меркам мальчишка, ну, как и все мы, наверное, — сказал Ванька. — И не скучно тебе со мной?
— Ну, откуда же я знаю, вдруг вас может заинтересовать только человек со словарным запасом от восьмидесяти тысяч слов и выше? Должен же я демонстрировать свои достоинства? — с вызовом ответил тот.
Божецкий рассмеялся, качая головой. Мол, у тебя тут человек только что умирал, а ты уже шутки шутишь.
— Так что, — спросил он вдруг серьезно и предельно спокойно, — нужны тебе все эти возвышенные речи? Воспользовавшись тем, что я тяжело ранен, можешь вытянуть из меня, — признался он.
Ванька невольно вспомнил рассказ Мстиславы о давней истории с предательством прежде, чем смог что-то сказать. Вспомнил горячий шершавый язык и мокрый нос, тычущийся ему в ладони.
И покачал головой:
— Да вы себя уже с потрохами сдали.
— Давай сейчас поменьше про потроха, — невольно поморщился тот, касаясь налитых шрамов. — А то ты имел неплохие шансы их рассмотреть.
Ванька вздохнул.
Жить с биологами было невозможно. Любить биолога было еще ужаснее.
Но ничего, он сам был тем еще чудовищем.
Старательно проследив в следующие полчаса, чтобы Божецкий выпил побольше воды и на всякий случай накормив его парой таблеток, Ванька, наконец, успокоился — и тут же понял, как же чудовищно он устал.
Он присел на край дивана, на котором уже провалился в тяжелый, глухой, еще не совсем здоровый сон Сергей Владимирович, и понял, что останется спать здесь же. Он пристроился осторожно, чтобы не потревожить больной бок, и, уткнувшись носом ему куда-то в чужое плечо, почти моментально уснул. Последнее, что он почувствовал, — как тот заворочался, а потом — легкий поцелуй в макушку. Но, честно, ему было уже почти всё равно — разве что сны ему снились ужасно теплые.
— Рассказывай, — наутро велел Ванька с порога, распахнув дверь в Ленкин домик.
Ленка подняла на него рассеянный взгляд от микроскопа, а потом откинулась на спинку стула, поджала под себя ногу. Пожевала губами. Выглядела она по-прежнему слегка уставшей, но уже значительно лучше.
— Кто ты? — решил конкретизировать Ванька.
— Жар-Птица, — глядя куда-то в окно мимо Ваньки, спокойно сказала та, не отпираясь.
— Ого!
— Нет, все не так здорово, — качнула головой она. — Я, скорее, была ей. Много лет назад чуть не погибла, и поэтому навеки обречена оставаться такой — без крыльев, без перьев, без неба и песен, — она подняла руку и задумчиво поглядела на свои пальцы, — потому что… Не знаю даже как объяснить. Помнишь, как в сказке у царевны лягушачью шкурку сожгли?
Ванька кивнул, присаживаясь на скрипучую кровать.
— А у меня случайно погибла моя птичья часть… а бессмертие осталось. Ты знаешь, — медленно проговорила она, — иногда на рассвете я просыпаюсь от того, что у меня ломит крылья. Это как, — она невесело улыбнулась одними губами, — фантомные конечности, только от другого тела — тела, которого у тебя больше нет. Целое фантомное тело, с которым ты жил так долго, что разучился вести счет времени, а потом его лишился.
Ванька замер, боясь спугнуть внезапную откровенность глупыми вопросами, которыми бы он мог только, пожалуй, разбередить чужие раны, а вовсе не помочь им затянуться. Да и могло ли что-то действительно помочь? Иногда и раньше прорезалось в её взгляде, её голосе что-то такое холодное и потерянное, что Ванька всегда предпочитал отвести взгляд и сделать вид, будто не заметил. И очень часто себя за это потом осуждал, но еще сильнее боялся всё испортить.
Лена поискала в его лице какой-то поддержки, потом вдруг подошла, присела рядом и крепко стиснула его ладонь своей, горячей, как обычно горячей, а потом и вовсе обняла, уткнувшись ему в плечо лбом.
— А почему про тебя Божецкий не знал? — спросил он наконец. — И что ты вчера сделала? То есть, я понял конечно, что ты его спасла, но…
Она подняла голову и вдруг очень нежно и очень по-ленкиному живо ему улыбнулась:
— Чудеса я тебе вчера показывала, в решете. Спасибо тебе, Вань. Ты такой хороший, я впервые после… ну, после захотела кому-то помочь. Я думала-то, что больше уже и не могу… А как на вас посмотрела, поняла, что хочу попробовать, что не прощу себе, если ничего не сделаю.
Ванька только молча сгреб её в охапку и принялся тихонько покачивать в объятиях, словно она и сейчас была раненой птицей.
— А Сашка? — наконец, спросил он.
— Так потому и расстались, — тихо-тихо ответила Ленка. — Из-за меня, я сама всё испортила. Специально. Потому что он мальчишка, а мне сколько лет — я даже не знаю. И ты представь — жить вечно, а любимые старятся и умирают. А ты и летать-то больше не можешь, и с людьми жить тоже — с годами-то замечают, что ты не меняешься. А жизнь за столетия очень сильно приедается, и одиночество тоже.
— Ты ему не рассказывала?
— Нет конечно. Но мне так страшно ему рассказать… а вдруг не поверит?
— Или вдруг поверит? — невесело, понимающе продолжил Ванька.
— Да и показать-то мне ему нечего, чтобы доказать.
Они помолчали.
— А я ведь тоже по твоим меркам мальчишка, ну, как и все мы, наверное, — сказал Ванька. — И не скучно тебе со мной?
Страница 40 из 41
