Эту историю не стоило бы начинать подобным образом, вряд ли рассказ о детстве деревенского мальчишки заинтересует искушённого читателя, и он не забросит текст после первого абзаца, но после некоторых размышлений я пришел к выводу, что без предыстории человеку, чуждому моему образу жизни, будет сложно понять мотивы некоторых моих поступков. Итак, если вы ещё читаете это нагоняющее дремоту вступление, перейдем к повествованию.
31 мин, 51 сек 17428
— Приветик, — поздоровалась Кира, и они сели напротив.
— Чо грустишь, — забасил Костя, — не грусти, а то не будешь расти!
— Чего тебе надо? — раздраженно ответил я.
— Ты чо не в настроении, видеть меня чтоль не рад?
— Допустим.
— Э, чёт я не понял, я к тебе типа всем нутром, а ты меня видеть не рад?
— А кто тебя рад то видеть? Гопота твоя? — в обычной ситуации я вряд ли позволил себе так разговаривать, но сейчас мне было всё равно.
— Слышь, щегол, ты метлу то успокой, я слыхал, хахаля то твоего пырнули, некому за девочку больше заступиться. Этой фразой он сильно задел меня, и я не очень культурно выразился о половой ориентации Кости и его друзей. Он встал из-за стола, в намеренье приукрасить моё лицо, но Кира схватила его за плечи и повела прочь. Уходя, он кинул, что мы ещё увидимся.
День клонился к вечеру. Я встал из-за столика и пошёл к Витьку. Мысли об утренних событиях ненадолго оставили меня, но лучше от этого не стало. Едкое, подобное изжоге чувство рождалось где-то в районе живота и, прожигая слизистую, поднималось выше. Этот презрительный взгляд, это плетенье пальцев, маленьких, почти детских, и грубых, с почерневшими ногтями. Как же противно. Было бы хорошо забыть эту картину, но я намеренно прокручивал её в голове всё снова и снова и заводил себя всё больше. Если бы не дом Витька, неожиданно образовавшийся передо мной, то я мог бы схватить с дороги первую попавшуюся палку и пойти на разборку прямо сейчас. Разборку заменил хмурый Витёк.
— Неважно выглядишь, — уронил он.
Вечер провели за игрой в карты. Отхлёбывая чай из огромных, полулитровых кружек, говорили о Серёге. Витя был твёрдо уверен, что Серёга чего-то покурил прошлой ночью: около месяца назад из тюрьмы вышел Саня Спичка, который попал туда за торговлю дурью.
— Я и сам знаю, что Серёга спортик и всё такое, — парировал мои аргументы Витя, — но, как по-другому то объяснить, не демон же в него вселился. На этих словах я невольно вздрогнул. Мы проболтали до 11 и легли спать на раскладном диване. Витя вырубился почти сразу, я не мог уснуть. Всякое лезло в голову. Проворочавшись до 12, я, тихо, чтоб не разбудить друга, перешагнул через него (я спал у стенки) и пошёл на кухню. Поставил чайник, по-хозяйски достал из холодильника колбасу и нарезал бутербродов. Темень августовской ночи разгоняла тусклая лампочка в абажуре советских времен. Было немного не по себе из-за темноты за окном, но храп Витька успокаивал — за стенкой спит живой человек. Жуя бутерброды, я разглядывал себя в зеркальце. Густые брови, выпирающие скулы, длинный нос с горбинкой, помесь множества кровей давала о себе знать, вырисовывая совсем неприглядную физиономию. Ещё и эти глаза, цвета болотной гнили. Отложил зеркало и стал разглядывать висящую на стене картину Шишкина. Что там увидели эти мед… Не успев закончить мысль, я потянулся за зеркалом. Память не обманула меня. Из зазеркалья на меня смотрел кто-то другой. Он был очень похож на меня, тот же нос, те же губы, всё тоже, но глаза — ярко-голубые. Я бы списал всё на плохое освещение и нервы, если бы не зрачки. Я точно знаю, ни в одном языке мира не найдётся слов, чтобы точно описать это. Зрачки были не просто чёрными, они были пустыми, будто бы сотканными из антиматерии, из чего-то невообразимого миру живых. Эта субстанция будто проникла в костный мозг и накачала меня чем-то чудовищным изнутри. Скованный ужасом я зажмурился и на ощупь добрался до дивана. Забившись в уголок, натянул одеяло на голову. Я лежал и слышал Витю, но всё равно умирал от страха. Провалился в сон только ближе к утру.
Разбудил меня свист кипящего чайника. Витя уже готовил завтрак. Пытаясь унять жуткую головную боль, я пошёл в ванную и посмотрел в зеркало. К огромному облегчению, с глазами всё было в порядке. Опустил голову под струю ледяной воды, стало немного легче. После завтрака мы отправились в больницу. Там уже сидела мама Серёги. Мы поздоровались и стали ждать доктора. Через полчаса сельский врач — сухонький дедушка по имени Степан Петрович, позвал нас в свой кабинет. Было видно, что он волновался: мял в руках какие-то бумаги, облизывал губы. Сначала я хотел попросить таблетку от головы, но увидев нервозное состояние доктора, решил сделать это позже.
— Чо грустишь, — забасил Костя, — не грусти, а то не будешь расти!
— Чего тебе надо? — раздраженно ответил я.
— Ты чо не в настроении, видеть меня чтоль не рад?
— Допустим.
— Э, чёт я не понял, я к тебе типа всем нутром, а ты меня видеть не рад?
— А кто тебя рад то видеть? Гопота твоя? — в обычной ситуации я вряд ли позволил себе так разговаривать, но сейчас мне было всё равно.
— Слышь, щегол, ты метлу то успокой, я слыхал, хахаля то твоего пырнули, некому за девочку больше заступиться. Этой фразой он сильно задел меня, и я не очень культурно выразился о половой ориентации Кости и его друзей. Он встал из-за стола, в намеренье приукрасить моё лицо, но Кира схватила его за плечи и повела прочь. Уходя, он кинул, что мы ещё увидимся.
День клонился к вечеру. Я встал из-за столика и пошёл к Витьку. Мысли об утренних событиях ненадолго оставили меня, но лучше от этого не стало. Едкое, подобное изжоге чувство рождалось где-то в районе живота и, прожигая слизистую, поднималось выше. Этот презрительный взгляд, это плетенье пальцев, маленьких, почти детских, и грубых, с почерневшими ногтями. Как же противно. Было бы хорошо забыть эту картину, но я намеренно прокручивал её в голове всё снова и снова и заводил себя всё больше. Если бы не дом Витька, неожиданно образовавшийся передо мной, то я мог бы схватить с дороги первую попавшуюся палку и пойти на разборку прямо сейчас. Разборку заменил хмурый Витёк.
— Неважно выглядишь, — уронил он.
Вечер провели за игрой в карты. Отхлёбывая чай из огромных, полулитровых кружек, говорили о Серёге. Витя был твёрдо уверен, что Серёга чего-то покурил прошлой ночью: около месяца назад из тюрьмы вышел Саня Спичка, который попал туда за торговлю дурью.
— Я и сам знаю, что Серёга спортик и всё такое, — парировал мои аргументы Витя, — но, как по-другому то объяснить, не демон же в него вселился. На этих словах я невольно вздрогнул. Мы проболтали до 11 и легли спать на раскладном диване. Витя вырубился почти сразу, я не мог уснуть. Всякое лезло в голову. Проворочавшись до 12, я, тихо, чтоб не разбудить друга, перешагнул через него (я спал у стенки) и пошёл на кухню. Поставил чайник, по-хозяйски достал из холодильника колбасу и нарезал бутербродов. Темень августовской ночи разгоняла тусклая лампочка в абажуре советских времен. Было немного не по себе из-за темноты за окном, но храп Витька успокаивал — за стенкой спит живой человек. Жуя бутерброды, я разглядывал себя в зеркальце. Густые брови, выпирающие скулы, длинный нос с горбинкой, помесь множества кровей давала о себе знать, вырисовывая совсем неприглядную физиономию. Ещё и эти глаза, цвета болотной гнили. Отложил зеркало и стал разглядывать висящую на стене картину Шишкина. Что там увидели эти мед… Не успев закончить мысль, я потянулся за зеркалом. Память не обманула меня. Из зазеркалья на меня смотрел кто-то другой. Он был очень похож на меня, тот же нос, те же губы, всё тоже, но глаза — ярко-голубые. Я бы списал всё на плохое освещение и нервы, если бы не зрачки. Я точно знаю, ни в одном языке мира не найдётся слов, чтобы точно описать это. Зрачки были не просто чёрными, они были пустыми, будто бы сотканными из антиматерии, из чего-то невообразимого миру живых. Эта субстанция будто проникла в костный мозг и накачала меня чем-то чудовищным изнутри. Скованный ужасом я зажмурился и на ощупь добрался до дивана. Забившись в уголок, натянул одеяло на голову. Я лежал и слышал Витю, но всё равно умирал от страха. Провалился в сон только ближе к утру.
Разбудил меня свист кипящего чайника. Витя уже готовил завтрак. Пытаясь унять жуткую головную боль, я пошёл в ванную и посмотрел в зеркало. К огромному облегчению, с глазами всё было в порядке. Опустил голову под струю ледяной воды, стало немного легче. После завтрака мы отправились в больницу. Там уже сидела мама Серёги. Мы поздоровались и стали ждать доктора. Через полчаса сельский врач — сухонький дедушка по имени Степан Петрович, позвал нас в свой кабинет. Было видно, что он волновался: мял в руках какие-то бумаги, облизывал губы. Сначала я хотел попросить таблетку от головы, но увидев нервозное состояние доктора, решил сделать это позже.
Страница 7 из 10
