В конце 1980-х, когда произошло событие, о котором я хочу рассказать, о биоэнергетике знали крайне мало, а уж о некроэнергетике — и того меньше…
11 мин, 37 сек 15651
А с другой стороны, Саша был в состоянии, близком к истерике. Пока не завидит, что и могилка цела, и земля не разрыта, не успокоится. Еще в самом деле рехнется… Справедливости ради должен заметить, что полдороги тезка болтал как заведенный, — пока мы шли по Зорге и лавировали между панельными девятиэтажками.
Фонтан красноречия стал иссякать, когда мы, пройдя дома, спустились в балку.
Справа и слева высились покосившиеся заборы садов. По дну балки журчал ручеек. Мысль, что мы единственные люди в радиусе полутора километров, доставляла почти физическое неудобство.
— Ты уверен, что мы отыщем могилу в этой полутьме? — поинтересовался я.
Моего намека Саша не понял.
— Обязательно найдем, — сказал он.
— Я все ориентиры помню. Пара пустяков.
— Ну-ну, — сказал я.
Интуиция подсказывала, что все будет не так просто.
Сады закончились. Мы поднялись на холм.
Позади нас были видны контуры девятиэтажек. В некоторые окнах горел свет.
Слева простиралось вертолетное поле, справа и слева из темноты выступали очертания надгробий и крестов.
Грунтовая дорога, по которой мы шли, пересекала кладбище, деля его на две неравные части.
По закону подлости, искать сашкину бабку нам предстояло как раз в большей части.
— Очень странно, — сказал вдруг мой спутник, — что я ее так хорошо помню. Она умерла более 20-ти лет назад, а последняя фотография «испортилась» лет 5 назад.
— «Испортилась?» — переспросил я.
На секунду мне показалось, что Сашка пожалел, что заговорил об этом.
— Ну да, — вяло сказал он.
— Видишь ли, моя бабушка была если не ведьма, то что-то очень близкое к этому. Что она вытворяла, на ночь лучше не рассказывать.
Фотографироваться она не любила. Впрочем, фотопленка ее также «не любила».
Как-то ей понадобилась фотография на пропуск, так бабушка раз 10 ходила в ателье фотографироваться — кадровичка не находила сходства между оригиналом и теми снимками, которые она приносила.
А после смерти бабушки фото начали портиться: желтеть, выцветать… В Средневековье ее сожгли бы на костре.
— Тогда не было фотографий, — возразил я.
— И без фото поводов нашлось бы достаточно. По наследству кое-что перешло к моей маме.
Как-то раз она торговку на рынке сглазила.
Торговка была слишком наглая и развязная.
Ну, ма ей и пожелала: «Чтоб ты все продала.» Через пару дней шла через рынок, торговка ее вспомнила.
Оказывается, за весь день она ничего не продала — покупатели словно обходили ее стороной, хотя лука на рынке было мало.
— М-да, — сказал я.
— Такие байки хороши тем, что концов не найти. Ищи-свищи ту торговку.
— Почему же, бывало и при свидетелях… Чашечку она как-то взглядом разбила — человек шесть это видели.
У нас был ремонт, мы перетаскивали мебель из одной комнаты в другую и сели перекурить.
Тут появляется ма — очень не в духе.
«Куда сервиз поставили? — сказала она.»
— Ведь разобьется же.«.»
А сервиз у нас был роскошный, чешский фарфор.
Отец сказал:
«На шкафу стоит. И хорошо стоит — не упадет…» Какое там хорошо!«— возмутилась ма и кивнула в сторону шкафа.»
Чашка, которая стояла к нам ближе, вдруг дернулась, упала на бок и покатилась, описывая полукруг.
Когда шкаф закончился, упала и разбилась… — М-да, — сказал я.
— Слава Богу, я за тобой чертовщины пока не замечал. Далеко еще?
— Нет, мы уже почти пришли. Вот аллея, напротив ивы. Бабушкина могила седьмая по счету.
Аллея была узкая, заросшая травой. Я шагнул вперед, старательно отсчитывая: «Первая… вторая… Зацепившись руками за ржавую ограду, оглянулся и обнаружил, что иду я, оказывается, уже один.»
— Э, а ты чего? — негромко окликнул я.
— Посмотри, пожалуйста, сам, — сказал Саша. Он стоял у ивы и нервно курил — красный огонек то становится ярче, то тускнел.
— Я подожду тут.
— На могилке хоть табличка есть? — спросил я.
— Как фамилия твоей бабушки?
Он ответил, и я отправился дальше. На седьмой ограде остановился.
В памяти всплыла сценка из какого-то американского боевика: гнилая рука с окровавленными пальцами выныривает из-под земли и хватает за ногу… Не без содрогания я открыл калитку и зашел.
Как и ожидалось, свежей земли или разрытой не было, дерн не поврежден.
Щелкнув зажигалкой, я осветил табличку.
Фамилию разобрать было трудно, но она явно была не той.
— Саш! — крикнул я.
— Ты уверен, что бабкина могила именно седьмая?
— Черт! — сказал он, подойдя ко мне.
— И оградка совсем другая… — Может, не седьмая, а шестая или, к примеру, восьмая?
— Я точно помню. Седьмая.
— Может, тут несколько ив?
Этого Саша не знал, и мы прогулялись по грунтовке через кладбище, аж до гаражей кооператива, освещенных прожекторами.
Ив больше не было, зато на обочине мы обнаружили несколько берез, тополей и даже один кипарис.
На всякий случай (а вдруг Сашку подводит память?) мы проверили и их. Без каких-то результатов.
На часах уже была половина третьего. Мне надоело с умным видом ходить-бродить между оград, продираться сквозь заросли чертополоха и бурьяна и рассматривать таблички на крестах с таким усердием, словно от этого зависит спасение души.
Фонтан красноречия стал иссякать, когда мы, пройдя дома, спустились в балку.
Справа и слева высились покосившиеся заборы садов. По дну балки журчал ручеек. Мысль, что мы единственные люди в радиусе полутора километров, доставляла почти физическое неудобство.
— Ты уверен, что мы отыщем могилу в этой полутьме? — поинтересовался я.
Моего намека Саша не понял.
— Обязательно найдем, — сказал он.
— Я все ориентиры помню. Пара пустяков.
— Ну-ну, — сказал я.
Интуиция подсказывала, что все будет не так просто.
Сады закончились. Мы поднялись на холм.
Позади нас были видны контуры девятиэтажек. В некоторые окнах горел свет.
Слева простиралось вертолетное поле, справа и слева из темноты выступали очертания надгробий и крестов.
Грунтовая дорога, по которой мы шли, пересекала кладбище, деля его на две неравные части.
По закону подлости, искать сашкину бабку нам предстояло как раз в большей части.
— Очень странно, — сказал вдруг мой спутник, — что я ее так хорошо помню. Она умерла более 20-ти лет назад, а последняя фотография «испортилась» лет 5 назад.
— «Испортилась?» — переспросил я.
На секунду мне показалось, что Сашка пожалел, что заговорил об этом.
— Ну да, — вяло сказал он.
— Видишь ли, моя бабушка была если не ведьма, то что-то очень близкое к этому. Что она вытворяла, на ночь лучше не рассказывать.
Фотографироваться она не любила. Впрочем, фотопленка ее также «не любила».
Как-то ей понадобилась фотография на пропуск, так бабушка раз 10 ходила в ателье фотографироваться — кадровичка не находила сходства между оригиналом и теми снимками, которые она приносила.
А после смерти бабушки фото начали портиться: желтеть, выцветать… В Средневековье ее сожгли бы на костре.
— Тогда не было фотографий, — возразил я.
— И без фото поводов нашлось бы достаточно. По наследству кое-что перешло к моей маме.
Как-то раз она торговку на рынке сглазила.
Торговка была слишком наглая и развязная.
Ну, ма ей и пожелала: «Чтоб ты все продала.» Через пару дней шла через рынок, торговка ее вспомнила.
Оказывается, за весь день она ничего не продала — покупатели словно обходили ее стороной, хотя лука на рынке было мало.
— М-да, — сказал я.
— Такие байки хороши тем, что концов не найти. Ищи-свищи ту торговку.
— Почему же, бывало и при свидетелях… Чашечку она как-то взглядом разбила — человек шесть это видели.
У нас был ремонт, мы перетаскивали мебель из одной комнаты в другую и сели перекурить.
Тут появляется ма — очень не в духе.
«Куда сервиз поставили? — сказала она.»
— Ведь разобьется же.«.»
А сервиз у нас был роскошный, чешский фарфор.
Отец сказал:
«На шкафу стоит. И хорошо стоит — не упадет…» Какое там хорошо!«— возмутилась ма и кивнула в сторону шкафа.»
Чашка, которая стояла к нам ближе, вдруг дернулась, упала на бок и покатилась, описывая полукруг.
Когда шкаф закончился, упала и разбилась… — М-да, — сказал я.
— Слава Богу, я за тобой чертовщины пока не замечал. Далеко еще?
— Нет, мы уже почти пришли. Вот аллея, напротив ивы. Бабушкина могила седьмая по счету.
Аллея была узкая, заросшая травой. Я шагнул вперед, старательно отсчитывая: «Первая… вторая… Зацепившись руками за ржавую ограду, оглянулся и обнаружил, что иду я, оказывается, уже один.»
— Э, а ты чего? — негромко окликнул я.
— Посмотри, пожалуйста, сам, — сказал Саша. Он стоял у ивы и нервно курил — красный огонек то становится ярче, то тускнел.
— Я подожду тут.
— На могилке хоть табличка есть? — спросил я.
— Как фамилия твоей бабушки?
Он ответил, и я отправился дальше. На седьмой ограде остановился.
В памяти всплыла сценка из какого-то американского боевика: гнилая рука с окровавленными пальцами выныривает из-под земли и хватает за ногу… Не без содрогания я открыл калитку и зашел.
Как и ожидалось, свежей земли или разрытой не было, дерн не поврежден.
Щелкнув зажигалкой, я осветил табличку.
Фамилию разобрать было трудно, но она явно была не той.
— Саш! — крикнул я.
— Ты уверен, что бабкина могила именно седьмая?
— Черт! — сказал он, подойдя ко мне.
— И оградка совсем другая… — Может, не седьмая, а шестая или, к примеру, восьмая?
— Я точно помню. Седьмая.
— Может, тут несколько ив?
Этого Саша не знал, и мы прогулялись по грунтовке через кладбище, аж до гаражей кооператива, освещенных прожекторами.
Ив больше не было, зато на обочине мы обнаружили несколько берез, тополей и даже один кипарис.
На всякий случай (а вдруг Сашку подводит память?) мы проверили и их. Без каких-то результатов.
На часах уже была половина третьего. Мне надоело с умным видом ходить-бродить между оград, продираться сквозь заросли чертополоха и бурьяна и рассматривать таблички на крестах с таким усердием, словно от этого зависит спасение души.
Страница 2 из 4
