Чрево

— Не надо было пить тебе, Нестор Иванович.

— Пить — не пить. Всё одно вы меня угробили.

— Никто тебя не неволил. Сам дорожку выбрал.

Жена Махно попробовала возмутиться такими вольностями в разговоре, но батька цыкнул на неё.

— Надо ли? — спросил он Белаша.

— Ты сам, Нестор Иванович, говорил, что он сейчас, если нажрётся, то спрячется на время. А нам потом с ним в одиночку биться, он в самой силе будет. Нет, только сейчас. Иди, батька, эскадрон собирается.

— А ты на паровоз?

— Нет. Я ещё хлопцев на предмет их мародёрства не осмотрел.

Махно мародёров не жаловал. Брать у населения разрешал, но в меру. Только то, что тебе надо, что можно унести на себе. А за лишнее прихваченное барахло легко пускали в расход.

Вот и сейчас выстроили бойцов для осмотра. Тащили они из-за пазухи, из-за голенища сапога припрятанные драгоценности. Остап держал на вышитом платке золотые серёжки с бирюзой. Надеялся, когда построят они крестьянскую республику, вернётся он домой к жинке, и будет она по воскресным дням в этих серёжках в церковь ходить. Ан нет, отберут сейчас. Утаить Остап их и не пытался, найдут позже — будет только хуже, сразу шлёпнут. Сосед в строю справа держал на широких заскорузлых ладонях портянку, в которой была целая кучка приворованного добра. Много, но такой красоты, как у Остапа, там не было. Тем не менее, Белаш у соседа извлёк из горки драгоценностей три пары серёжек, да пару колец. А мимо Остапа прошел, толком не взглянув. Опа! Будет жинка в церкви краше всех!

Белаш осмотр закончил, сложил изъятое в небольшую суму и крикнул:

— Идите за лошадьми, там батька для вас старается.

Нестор Иванович в это время вышел к краю поля.

— Пантелей, кроля приготовил?

Тот открыл закут, показал издали клеть, в которой сидел чёрный зверь.

Махно кивнул. Луна закатывалась за горизонт. Равнина, покрытая снегом, простиралась бесконечно. Трижды перекрестившись и держа ломти хлеба, посыпанные солью, в руках, батька напевно начал:

— Я вас заклинаю, Ангелы, могущественные святые…

Слова сплетались с морозным ветром. С морозным ветром и лунным светом. Позёмкой лёгкой неслись над полем. И из-под снега вставали кони. И были кони бескровно белы. Худы — под шкурой костяк и жилы. Тянули губы к Махно в ладони. Вставали кони, вставали кони.

Повыбила война лошадей. Холодом и голодом, шрапнелью и пулемётными очередями истребляла. А каких лошадок и сожрали в февральские метели, когда опустели амбары, да и скотину всю перевели. Как снарядить не просто эскадроны, кавбригады? Вот и воскрешал батька коней.

Когда кони, стряхивая с себя предрассветный иней, мотая гривами, встали в ряд, Нестор Иванович закончил заклинание, захрипел:

— Пантелей, давай кроля.

Тот вытащил животину из клетки и потащил к батьке. Это был чёрный кот.

Махно захрипел:

— Что ж ты, ирод, делаешь. Я же кроля просил.

— Батька, да где я труса ныне возьму? Ты уже всих чорних тварин поив.

Нестор только головой мотнул, ухватил кота и живому разорвал брюхо. Стал из визжащего животного тащить внутренности и жадно глотать. Кот сдыхал мучительно. Батька жрал кишки. Его стошнило на снег. Он сгребал выблеванное вместе со снежным месивом и глотал заново. Хрипел при этом:

— Ты же погубишь меня, изверг.

— Ну-ну, батька, выдюжишь, — утешал Пантелей.

Пол-эскадрона давно развернулись назад. Ушли к основным частям Будённого. Вторая половина, казалось, свихнулась, как и их командир. Скакали в ночь упорно, безмолвно. Малышев шашку уже в ножны не вкладывал, всё время в руках держал. Клинок светиться начал. Или просто инеем покрылся, и свет полной луны играл на нём.

Северин не повернул назад только потому, что знал, за дезертирство командира комиссара не жалуют. Обычно сразу в расход пускают. Хотел приказать начальнику эскадрона повернуть назад, а за неисполнения приказа пристрелить из нагана. Но боялся, что хлопцы его порубают тут же. Не желал он мучительной смерти. А еще не мог понять, какого такого врага одержим идеей уничтожить Малышев? Кого: Май-Маевского, Деникина, Романовского?

Вдруг Малышев остановился, повёл головой, то ли нюхая воздух, то ли осматриваясь.

— Всё! Рядом он! Чувствую его! Теперь я знаю, где он.

И вновь дал шенкелей и продолжил свою дикую скачку. Полуэскадрон летел за ним. Северин постоял и припустил следом.

Хлопцы уселись на коней. Они к четвероногим мертвякам уже привыкли. По первости, конечно, пугались. У одного коняги брюхо распорото, у другого полбашки нет, у третьего губа оторвана и болтается во все стороны. Но всё же лучше скакать, чем пёхом по снегам идти. Кроме того такие лошадки устали не знают, кормить-поить не надо.

Во двор въехала телега груженая церковной утварью.

— Все церкви ближние объехали? — строго спросил Белаш.

— Все, — отвечали мужики на телеге.

Начштаба зашвырнул на телегу сумочку, куда отобранное у вояк складывал, крикнул:

— Ехайте к паровозу.

Сам обратился к кавалеристам своим.

— Особо близко не суйтесь к нему. Заманивайте. К мосту его ведите, поняли?

— Что ж не понять, — загомонили махновцы.

— Всё. С Богом.