Что обещаем мы

— Гермиона, — начал он необычно просительным тоном и тут же резко остановился. Когда он заговорил снова, его голос звучал очень собранно: — Останься со мной не потому, что того требует закон, а по собственному выбору. Я хочу возвращаться с занятий и видеть, что ты сидишь на моем стуле. Я хочу засыпать рядом с тобой в своей постели. Я хочу тебя.

Он не мог бы выбрать слов лучше этих для своей заключительной речи, чтобы побудить ее к действию — впрочем, очевидно, что он надеялся на другие действия.

«Я хочу тебя».

«Я хочу вас».

В этих словах Гермиона услышала отзвуки сказанного в прошлом. Его голос был безразличным, язвительным, обманчиво ласковым. Гермиона в ужасе уставилась на него и смогла увидеть только профессора зелий — такого, каким он был два с половиной года назад.

Она вскочила на ноги и убежала.

Глава 22. Снова дома

— Гермиона!

Ее отец был явно изумлен при виде дочери. Он разглядывал ее, наверное, целую минуту и только потом наконец впустил Гермиону. Этого следовало ожидать: она появилась на пороге родного дома ровно в девять тридцать в четверг вечером, не предупредив о своем визите. А ведь всего пару недель назад она присылала с совой сожаления, что не сможет провести рождество дома.

— Извини, что заявилась вот так, — начала Гермиона, поставив на пол свой саквояж с уменьшенными вещами.

— Глупости, никаких извинений, — ответила ее мать, усаживая Гермиону на стул в кухне. — Выглядишь так, будто случилось что-то ужасное. Что-то не так, любовь моя?

«Точно, — подумала Гермиона, прикрывая глаза. — Что не так? Любовь!»

Но, снова посмотрев на мать, она все-таки изобразила на лице улыбку и ответила неестественно весело:

— Кое-что случилось, но это скорее хорошо, чем плохо. Профессор Снейп, — Гермиона порадовалась, что голос не дрогнул на этом имени, — только сегодня вечером сказал мне, что, к его удовольствию, я закончила свое ученичество и могу быть свободна, если хочу. Мне, наверное, стоило подождать до завтра, но мне так хотелось сообщить вам новости немедленно.

Отец широко улыбнулся и обнял дочь так, что у той хрустнули ребра.

— Это замечательно, просто замечательно. На полгода раньше! Я так горжусь тобой.

— Да, мы оба гордимся, — согласилась мать, однако улыбалась она не так широко и пристально смотрела на дочь. — Пойдем, поможешь мне застелить твою постель чистыми простынями, а заодно и расскажешь все об этом.

Когда они дошли до комнаты Гермионы, Хелен Грейнджер ногой захлопнула дверь и поджала губы.

— У тебя такой вид, словно за тобой черти гнались, — сухо сказала она. — Ты собираешься рассказать, что случилось на самом деле?

— Мама! — воскликнула девушка, надеясь, что взяла нужный для праведного гнева тон. — Я сказала именно то, что случилось на самом деле!

— Все?

Гермиона не знала, как это получается у матери. Может быть, кто-то научил ее распознавать обман.

«Как Северус научил меня… Зачем ему пытаться обвести меня вокруг пальца и заставить остаться, если он знал, что я каждое его слово буду рассматривать под лупой?»

— Гермиона, — сказала мать с чрезвычайно озабоченным видом.

Выдернув наволочку из стопки белья в руках миссис Грейнджер, Гермиона робко улыбнулась.

— Извини. Просто думаю о том, как странно это, должно быть, выглядит. Полагаю, он рассчитывал, что это… эдакий рождественский подарок, и хотел сделать мне сюрприз. Я онемела от неожиданности, а ты знаешь, что это практически невозможно.

Это, как оказалось, были те самые слова. Мама фыркнула и стала натягивать наволочку на другую подушку.

— Боже мой. Даже не верится, что у меня получилось.

Поздней ночью Гермиона лежала не смыкая глаз, несмотря на то, что постель была чистой и удобной.

За исключением пижамы, все вещи она оставила лежать в сумках. И все же какое-то время ей пришлось потратить на проверку того, все ли было в порядке — а так и было, несмотря на спешку, с которой она собиралась.

С седьмого этажа Хогвартса она добежала до подземелий за десять минут. Шесть минут потратила на сборы всего, что оставила в комнатах Северуса — не без помощи чар — и в своих покоях. За четыре минуты добралась до первого этажа к выходу. За две — пересекла территорию до аппарационного барьера, не забыв произнести Finite Incantatem на тот случай, если он все же наложил на нее следящие чары, и, наконец, аппарировала.

Тогда не было времени подумать ни о чем, кроме как о том, чтобы побыстрее выбраться из замка. Теперь же времени было достаточно, и Гермиона не понимала, почему не чувствует ни капли облегчения.

Если уж на то пошло, ей было даже хуже.

Неудивительно, что ей не хотелось говорить об этом даже с родителями, которых она нежно любила. Если объяснять им, через что ей пришлось пройти по его вине, пришлось бы объяснять ее противоречивые к нему чувства, а она даже думать о них не хотела. Но не думать о нем было только сложнее…

Из уголка глаза скатилась предательская слеза.

Может быть, это вовсе не было ловушкой?