Фандом: Сотня. Тяжело менять образ жизни, еще тяжелее менять себя под этот образ, но когда внезапно понимаешь, что ты не просил, а тебя уже изменило, — это может оказаться еще тяжелее. Очередная часть цикла про Кольцо, постчетвертый сезон, АУ к пятому.
42 мин, 50 сек 14321
Наверное, ее лицо выражало слишком много, потому что Джон вдруг тихонько рассмеялся, прикрыв глаза ладонью.
— Неужели мы с Эмори были бы такие же идиоты, а? Или это только Блейков касается?
Беллами только вздохнул, и этот печально-обреченный вздох заставил Эхо развернуться так, чтобы их лица оказались так близко, как очень давно не получалось, и, глядя прямо в такие родные виноватые — он-то в чем виноват?! — глаза, сказала, стараясь, чтобы голос не прерывался:
— Ты — мой свет. Мой воздух. Моя жизнь. И тебе для этого ничего не надо больше делать.
Она почувствовала движение и осознала, что это, тихо ступая, вышел Джон, аккуратно и почти неслышно прикрыв за собой дверь. Неожиданно ей захотелось, чтобы он остался, но это желание могло подождать. Джон умный и все понимает, она потом придет к нему, непременно, хотя бы чтобы сказать «спасибо». А сейчас нужно было заставить исчезнуть это отчаяние из взгляда ее Беллами.
И оно исчезло. Понадобился всего один поцелуй и крепкое объятие. А то, что последовало за ними, было нужно уже самой Эхо: чувствовать на своей коже его ласковые, но настойчивые пальцы, слышать прерывистое дыхание, видеть взгляд теплых карих глаз, в котором горело такое же яростное желание, как и в первый раз, когда они оказались вместе; ощущать, как вздрагивает от нетерпения все его горячее тело на ней, наслаждаться тем, как он заполняет ее всю — и лоно, и душу, как это было всегда; осознавать каждое нежное слово, полное любви, обращенное к ней, вдыхая каждое, как в том отсеке спасительный воздух, который возвращал почти покинувшую тело жизнь.
Хотелось ответить ему тем же, но она могла только повторять его имя, когда вообще могла хоть что-то произнести, в перерывах между стонами и вздохами, которые, казалось, вырывались из нее сами по себе, и контролировать их Эхо никак не могла, как и свое тело, плавящееся в его сильных руках, руках воина, мужа, любовника и самого нужного на свете человека.
А потом, когда все закончилось, она все-таки сказала Беллу все, что болело у нее внутри все это время, и теперь это не казалось «грязью» — это было глупыми страхами запутавшейся дурочки, самой смешно. Беллами не смеялся, только обнял крепче и сказал, что его страхи были еще глупее, потому что он не понял, что надо не бояться, а помочь ей прийти в себя, но вместо помощи он делал все только хуже, и для нее, и для себя, и для Ро. А Эхо тут же вспомнила, как он вскакивал по ночам к плачущему сыну, как пытался делиться с ней едой, как убаюкивал ее, когда от тревог она не могла заснуть, и почувствовала, как ее переполняет невыразимая нежность и благодарность, которые она так до сих пор и не научилась толком выражать.
— Ты и Ро лучшее, что у меня было за всю жизнь, — сказала она, надеясь, что он поймет, как она счастлива, и вдруг закончила, решившись: — И Джон.
Сказала и испугалась, что все испортила. Потому что они были вдвоем, впервые за долгое время, и третий был бы сейчас лишним, даже если это Джон, которого Беллами сам…
— Ты, Ро и Джон, — серьезно повторил он, разбивая и этот страх. — Лучшее, что у меня есть. — Он вдруг умолк, смутился, слегка отвел только что уверенный взгляд, и все же договорил: — И Рейвен. И Эмори. Ты же знаешь.
— И Харпер с Монти, — не удержалась Эхо от улыбки. — Я знаю. И Рейвен, и Эмори. Лучшее, что у нас есть.
Беллами заснул спустя несколько минут. Видно было, как его отпустили все тревоги, видно по его прояснившемуся лицу, по пропавшей морщинке между бровей, по приоткрытым в легкой улыбке губам. Наверное, его все это мучило не меньше, чем ее, — с раскаянием подумалось Эхо. А она так была занята собиранием и обдумыванием своих недостатков, что не обращала на него никакого внимания, делая ему еще больнее своим равнодушием… Но теперь она исправится. Они все выяснили, они все поняли. Теперь все будет хорошо. И кстати, завтра надо будет выйти с Ро из каюты. Хватит им сидеть взаперти.
Эхо огляделась бездумно, словно оценивая замкнутость полумрака комнаты, и вдруг осознала, что комната эта не их, а Джона с Эмори. Ну, Эмори-то с Ро, а куда пошел Джон? К ней? Вряд ли, он не хотел их с малышом беспокоить… В ту пустую каюту?
Спать не хотелось вовсе, а теперь ее и тревога грызла. Хороши они с Беллом — со своими-то проблемами разобрались, спасибо как раз Джону, а его самого выставили… Она поймала себя на мысли «на улицу», сообразила, что Кольцо — не холодная Азгеда, ничего с Джоном не случится, но чувство неловкости и вины не отпускало, потому она осторожно отодвинулась от спящего Беллами, поднялась, оделась как можно тише, и вышла, не издав ни звука.
— Неужели мы с Эмори были бы такие же идиоты, а? Или это только Блейков касается?
Беллами только вздохнул, и этот печально-обреченный вздох заставил Эхо развернуться так, чтобы их лица оказались так близко, как очень давно не получалось, и, глядя прямо в такие родные виноватые — он-то в чем виноват?! — глаза, сказала, стараясь, чтобы голос не прерывался:
— Ты — мой свет. Мой воздух. Моя жизнь. И тебе для этого ничего не надо больше делать.
Она почувствовала движение и осознала, что это, тихо ступая, вышел Джон, аккуратно и почти неслышно прикрыв за собой дверь. Неожиданно ей захотелось, чтобы он остался, но это желание могло подождать. Джон умный и все понимает, она потом придет к нему, непременно, хотя бы чтобы сказать «спасибо». А сейчас нужно было заставить исчезнуть это отчаяние из взгляда ее Беллами.
И оно исчезло. Понадобился всего один поцелуй и крепкое объятие. А то, что последовало за ними, было нужно уже самой Эхо: чувствовать на своей коже его ласковые, но настойчивые пальцы, слышать прерывистое дыхание, видеть взгляд теплых карих глаз, в котором горело такое же яростное желание, как и в первый раз, когда они оказались вместе; ощущать, как вздрагивает от нетерпения все его горячее тело на ней, наслаждаться тем, как он заполняет ее всю — и лоно, и душу, как это было всегда; осознавать каждое нежное слово, полное любви, обращенное к ней, вдыхая каждое, как в том отсеке спасительный воздух, который возвращал почти покинувшую тело жизнь.
Хотелось ответить ему тем же, но она могла только повторять его имя, когда вообще могла хоть что-то произнести, в перерывах между стонами и вздохами, которые, казалось, вырывались из нее сами по себе, и контролировать их Эхо никак не могла, как и свое тело, плавящееся в его сильных руках, руках воина, мужа, любовника и самого нужного на свете человека.
А потом, когда все закончилось, она все-таки сказала Беллу все, что болело у нее внутри все это время, и теперь это не казалось «грязью» — это было глупыми страхами запутавшейся дурочки, самой смешно. Беллами не смеялся, только обнял крепче и сказал, что его страхи были еще глупее, потому что он не понял, что надо не бояться, а помочь ей прийти в себя, но вместо помощи он делал все только хуже, и для нее, и для себя, и для Ро. А Эхо тут же вспомнила, как он вскакивал по ночам к плачущему сыну, как пытался делиться с ней едой, как убаюкивал ее, когда от тревог она не могла заснуть, и почувствовала, как ее переполняет невыразимая нежность и благодарность, которые она так до сих пор и не научилась толком выражать.
— Ты и Ро лучшее, что у меня было за всю жизнь, — сказала она, надеясь, что он поймет, как она счастлива, и вдруг закончила, решившись: — И Джон.
Сказала и испугалась, что все испортила. Потому что они были вдвоем, впервые за долгое время, и третий был бы сейчас лишним, даже если это Джон, которого Беллами сам…
— Ты, Ро и Джон, — серьезно повторил он, разбивая и этот страх. — Лучшее, что у меня есть. — Он вдруг умолк, смутился, слегка отвел только что уверенный взгляд, и все же договорил: — И Рейвен. И Эмори. Ты же знаешь.
— И Харпер с Монти, — не удержалась Эхо от улыбки. — Я знаю. И Рейвен, и Эмори. Лучшее, что у нас есть.
Беллами заснул спустя несколько минут. Видно было, как его отпустили все тревоги, видно по его прояснившемуся лицу, по пропавшей морщинке между бровей, по приоткрытым в легкой улыбке губам. Наверное, его все это мучило не меньше, чем ее, — с раскаянием подумалось Эхо. А она так была занята собиранием и обдумыванием своих недостатков, что не обращала на него никакого внимания, делая ему еще больнее своим равнодушием… Но теперь она исправится. Они все выяснили, они все поняли. Теперь все будет хорошо. И кстати, завтра надо будет выйти с Ро из каюты. Хватит им сидеть взаперти.
Эхо огляделась бездумно, словно оценивая замкнутость полумрака комнаты, и вдруг осознала, что комната эта не их, а Джона с Эмори. Ну, Эмори-то с Ро, а куда пошел Джон? К ней? Вряд ли, он не хотел их с малышом беспокоить… В ту пустую каюту?
Спать не хотелось вовсе, а теперь ее и тревога грызла. Хороши они с Беллом — со своими-то проблемами разобрались, спасибо как раз Джону, а его самого выставили… Она поймала себя на мысли «на улицу», сообразила, что Кольцо — не холодная Азгеда, ничего с Джоном не случится, но чувство неловкости и вины не отпускало, потому она осторожно отодвинулась от спящего Беллами, поднялась, оделась как можно тише, и вышла, не издав ни звука.
Страница 8 из 12
