Цветы зла

Я отвратительно сплю. Сон некроманта не похож на сон вельможи или пахаря: это погружение в темную, вязкую бездну, почти смерть. Ни картин, ни звуков; зрачки на свет не реагируют, дыхания считай что нет, пульс не прощупывается. Случается, спящего мага закапывают, приняв за мертвеца. В таком сне не бывает ни видений, ни тревоги — но обе ночи меня терзают кошмары. Просыпаюсь нервным, измученным, совершенно выбившимся из сил — будто целый день ворочал мешки в порту, а потом всю ночь кутил. Первый раз еще можно списать на усталость после дороги, но потом-то я отдыхал. Так, прогулялся по пустоши, чтобы размять ноги, а заодно кое-что проверить… Самих кошмаров я не помню. Только тяжесть, липкую паутину ужаса и ощущение, что меня засасывают, чтобы позже пережевать и проглотить. Наверное, я сопротивляюсь, потому что утром просыпаюсь живым, но память отказывается выдавать подробности. Это странно: все разы, что меня убивали, я чувствовал каждое мгновение — с последнего вздоха до первого. А тут только сон, не смерть… Это настораживает. И не нужно быть провидцем, чтобы понять: во всем виновато то, что таится под землей. Это оно насылает видения, отнимает силы и затуманивает разум, чтобы жертва ни о чем не догадалась и не сбежала. Но я — не обычная жертва, я могу стряхнуть морок и уйти в любой момент. Именно поэтому я остаюсь: нужно как следует изучить феномен. Другому это может стоить жизни, а с меня не убудет — на свете не так уж много вещей, которые способны всерьез навредить мертвецу.

Я — некромант.

Ходячий и дышащий труп. Живой или мертвый по собственному выбору.

Все чудеса и ужасы случаются на третью ночь. Это утверждают легенды, сказки и серьезные магические трактаты, по которым учат студентов Академии. Но в этот раз не случилось ничего особенного, за исключением того, что я немного выспался. Встал бодро, не чувствуя себя выстиранной и вывешенной для просушки тряпкой, и магический резерв пополнен на треть, а не вычерпан до самого донышка, как в две предыдущие ночи. Но все скопом тянет не на чудо, а на странность.

В отличие от чуда, у любой странности всегда есть простое и логичное объяснение. Попробую его найти.

Кошмар, впрочем, был и на этот раз… или то был не кошмар?

Мне снилась тьма, посеребренная светом звезд. Запекшаяся земля блестела, как стекло, в неподвижном воздухе застыли резные силуэты снежинок. Ярких, крупных, похожих на выточенные изо льда цветы. На камнях лежали радужные блики, в торчащих из земли скалах не осталось ничего хищного. Текущий с небес свет подчеркнул тени и выбелил грани, превратив клыки в изящные, отливающие шелком лепестки.

Между скал проступало полупрозрачное, подрагивающее как студень пятно. В его глубине угадывался темный пульсирующий ком: зародыш? семечко? сердце? Даже во сне мне хотелось, чтобы сердце продолжало стучать, чтобы из семечка что-нибудь проросло, а зародыш окреп и выбрался в затканную звездным сиянием ночь.

Не для того, чтобы убить. Чтобы просто взглянуть на то, что таилось во мраке. Во сне мне казалось, что это зрелище стоит даже окончательной смерти, даже гибели целого мира — а, может, и всего мироздания.

«Живи!» — крикнул я, не разжимая губ.

Ночь согласно кивнула, встряхнула черным бархатным пологом. Звезды посыпались вниз, оставляя горящие алмазной крошкой следы. Следы вытянулись в ленты, ленты — в стальные нити. Пришедший с горных вершин ветер тронул струны, пробуя звук — и заиграл, вплетая голоса звезд в насмешливое молчание бездны. Зародыш завозился в своей колыбели, лепестки скал развернулись и затрепетали — грациозно, сладострастно, невероятно порочно.

Половина меня передернулась от омерзения, зато вторая во все глаза смотрела на завораживающий танец. В нем было все. Ярость огня, морской бриз и грозный шелест лавины, катящейся с горного склона. Сияющее в кронах солнце и болотные огни, приветливо мерцающие над топью. Беспечный щебет птиц, дрожь агонии. Гибель миров — и их новое рождение… Отвернуться было невозможно, продолжать смотреть — немыслимо. Рассудок поплыл, причины и следствия поменялись местами, мысли разлетелись хлопьями пепла. Звездная арфа запела еще нежнее и слаще, снежинки сорвались со своих мест — и взмыли в осиротевшее небо, закручиваясь в гигантскую воронку. Я чувствовал, как во мне что-то рвется, желая выбраться отсюда любой ценой — и присоединиться к танцу. Но я ничего не мог сделать, я мог только смотреть… В воронку устремилась тьма, вязким потоком хлынула на зародыш. Пространство между скал оказалось залито густой чернильной массой, которая погребла под собой все: звезды, стеклянный холм, колыбель-тюрьму, облитые молочной пеной валуны и болезненно изогнутые ветви, жалящие небо иглами. Из мертвого моря, жадно поглощающего любой свет, торчали лишь каменные лепестки: тонкие, невесомо-прозрачные, источающие бледное сияние.