Цветы зла

Голос арфы взлетел до невиданных высот, захлебываясь грустью и ликованием. Черное море вспыхнуло, как новое солнце, и из него пробился стебель — нежный, хрупкий, упрямо рвущийся вверх. Затрепетали узкие бледные листья, развернулись атласные лепестки, сотканные из хрусталя и молочно-белого кружева. Ночь наполнил чарующий аромат, в котором сладость мешалась с горечью, а запах гниения — с благоуханием росы, опустившейся на цветущий розовый куст. Из раскрывшегося венчика выглянул глаз — алый змеиный зрачок, плывущий в озере мрака — и меня накрыла тьма, в сравнении с которой глухая ночь сошла бы за полдень… … Выныривал я долго. Корчась от боли, воя от чувства утраты. Не рассуждая, с трудом узнавая себя. Безжалостно отбрасывая все лишнее — лишь бы выплыть… Когда я спускался из башни, взгляд намертво зацепился за какую-то несообразность. На изломанном магией кустарнике у подножия лестницы — ядовитом, колючем, давно и безнадежно мертвом — набухли темные почки. Часть уже распустилась в цветы — шелковые лепестки цвета ночи, корона белесых тычинок, дурманящий запах грозы и пыли из древней могилы.

Пульсация под холмом затихла, искрящее в воздухе напряжение схлынуло. Я не поленился прогуляться до края пустоши, чтобы проверить свою догадку: так и есть, магический фон почти в норме. Не засеянное пшеницей поле, на котором никто никогда не колдовал, но на учебных аренах Академии фонит в разы сильнее. Значит, спящее под землей стянуло к себе излишки старой магии — и вырастило из них цветы. Не самое практичное решение, но итог вполне в моем вкусе. Когда-нибудь пустошь оживет, сквозь черную корку прорастет настоящая трава и деревья. Я вряд ли это увижу — некроманты живут долго, но не настолько же! — зато наверняка увидит мой преемник.

Радость, ни капли грусти.

Без разницы, чьи глаза увидят весну: главное, чтобы она когда-нибудь настала.

Возвращаюсь в башню — и малодушно решаю отложить сборы до утра. Делать здесь больше нечего, но время уже хорошо за полдень, а у меня нет желания ночевать на пустоши. Хоть раз высплюсь, как человек, да полюбуюсь на невозможные цветы. Напоследок.

Запах доносится отовсюду, легко проникая в любые щели. Наверное, с ним что-то не так: меня одолевает усталость и дремота — и я засыпаю, как убитый.

… Грохот и полыхающее за окном зарево разбудили бы мертвого. Вой, треск. Жестяной скрежет. Ходящие ходуном пол и стены. Как будто что-то рвется из-под земли, остервенело раздвигая песок, раскидывая камни и выворачивая скалы. С опозданием на полдня я понял: началось. Именно теперь.

Я лежал на грязном каменном полу, где меня сморил сон, и не мог шевельнуть пальцем. Вдохнуть, и то не мог: скованное невидимыми узами тело ощущалось как нечто, мне не принадлежащее. Теплый, бесчувственный камень. Труп. Без воздуха я мог обойтись — какое-то время — но положение было аховым. Я понял, что влип. Крепче некуда.

Глаза остались открыты, я видел оконный проем и часть стены. По лицу пробегали сполохи от танцующего в темноте костра, под спиной вздрагивали камни. Воздух стонал от магии, но чутье отказало: я не мог разобрать, что происходит снаружи, и хотя бы приблизительно оценить вязь и источник задействованных чар.

Все было укрыто тьмой. Мне оставалось только ждать, пока сковывающая меня ладонь не сомкнется, окончательно выжимая подобие жизни из тела, или не выдержит кладка.

Я очень надеялся, что умру раньше, чем до меня доберется беснующееся снаружи неведомое. И смерть не заставила долго себя упрашивать, спуская с цепи магическую бурю невиданной мощи и милосердно гася сознание.

Разбудил меня солнечный луч, танцующий по щеке. Лицо было засыпано каменной крошкой, рядом лежало здоровенное бревно. Чуть левее — и мне бы пришлось долго отскребать мозги с пола… Тело снова было моим. Никаких повреждений, не считая синяков и пары десятков ссадин.

Хорошо. Даже отлично.

В воздухе повисла пыль, мешая разглядеть творящееся снаружи. Я сплюнул набившийся в рот песок и пошел проверять, что именно пропустил ночью.

Вздувшегося между скал холма больше не было. На его месте возвышалась стальная башня — три яруса, круглая крыша, окна затканы тускло-оранжевым. Каждый ярус опоясан набранным из пластин балконом, похожим на перевернутую шляпку гриба, из стен торчат ухмыляющиеся морды горгулий. Живые это звери или литье — я предпочел бы не выяснять, как и природу пляшущего в окнах сияния: от замка отчетливо веяло злом.

Не грязной, но весьма полезной в быту некромантией. Не высшими арканами ментальной магии. Не шалостями стихийных духов, не безобидными завываниями призраков. Тем самым изначальным злом, которое век за веком старается прорваться в наш мир из иных плоскостей бытия — и век за веком встречает отпор.

Все-таки вторжение. Совет был прав.