Да!

Темная фигура передо мной взвыла и упала вниз, прямо на Гермиону. Мои руки подняли книгу еще раз и ударили снова. Потом еще раз. И еще. Фигура извивалась, делала движения руками и охала, явно не понимая, что происходит. Мои руки взяли лежащую Гермиону подмышки и потащили по полу, вытягивая из-под жуткого незнакомца. Тот, слегка очухавшись от моих ударов и подвывая от боли, уставился на то, как девочка сама собой скользит перед ним, удаляясь по узкому проходу. Он отпрянул назад, присел, опершись сзади руками в пол и выставив вперед колени, всем видом показывая, что увиденное вызывает у него сильное удивление. Потом резко вскочил на ноги, пошатнулся, при этом капюшон слетел с его головы. В такой темноте лица разглядеть было невозможно, я увидел только силуэт, и он был совершенно лысым — круглая белесая голова хорошо выделялась на фоне его угольно-черной мантии. Он развернулся и бросился бежать прочь, на ходу задевая за лесенки, а потом и столы для чтения, когда выскочил из прохода. Какое-то время внутри библиотеки раздавался шум, пока он пытался добраться до двери. Ясно было, что ориентировался он здесь гораздо хуже, чем Гермиона. Потом всё стихло. Я продолжал тащить свою подругу теперь по главному проходу, не обращая внимания уже ни на что. За всё это время она ни разу не показала, что в сознании или хотя бы жива.

Немного пришел в себя я, только когда оказался уже у самой двери. И сразу почувствовал, что руки буквально отваливаются, особенно запястья, а спину ломит от напряжения. Сил оставалось немного, хорошо еще, что головная боль практически ушла. Я выбежал в коридор и завопил так сильно, как только мог: «Кто-нибудь, помогите!» Эхо в замке было такое, что не приходилось сомневаться — через пять минут сюда точно кто-то примчится. А может и раньше. Потом я вернулся, достал палочку и выпустил люмос, который вышел у меня с первого же раза. Наверное, потому, что в этот раз я почти не задумывался, как надо его колдовать, а просто колданул и всё, без раздумий.

Ее глаза были закрыты, а кожа бледная еще сильнее, чем ее такой делал магический свет. Мантия на груди разорвана, свитер и рубашка под ней грубо разрезаны, и в прорехе одежды на коже с правой стороны груди виднелись две ранки сверху вниз, напоминавшие следы змеиных зубов. Только это должна была быть очень большая змея, чтобы оставить такие следы. Примерно с человека величиной. Вокруг ранок растеклись следы подсохшей крови.

«… кровь девственницы… жизненная сила»… — пронеслось у меня в голове.

— Гермиона? — прошептал я, склоняясь над ней. — Гермиона, ты меня слышишь?

В прежней школе нас учили, как правильно щупать пульс, если надо определить, что с твоим товарищем, а рядом нет взрослых. Видно, я не очень хорошо это освоил, потому что ее пульс никак не нащупывался. Но у нее была такая маленькая ручка, такое тонкое запястье, что я легко мог и промахнуться, тем более, что пальцы у меня начали сами собой дрожать, когда я ощутил, что она вся ледяная. Страх за нее стал потихоньку разрастаться и разрастаться. Я наклонил щеку к ее лицу, пытаясь почувствовать дыхание, потом прислонил ухо к груди, чтобы услышать, бьется ли ее сердце, и… в этот момент сзади на меня упал яркий желтый свет переносного фонаря.

— Что это тут у нас происходит?! — завопил Филч своим противным скрипучим голосом.

Потом я бежал. Бежал вслед за Филчем, который на руках нес Гермиону в больничное крыло и тоже бегом. И ругался при этом. На меня и на всех прочих несносных учеников, которые вечно придумают какую-нибудь гадость, чтобы испортить ему жизнь. Мне казалось, что он бежит очень медленно, шаркая по полу своими длинными подошвами, и постоянно хотелось его подогнать, но я не решался, понимая, что вряд ли от моих слов он побежит быстрее, а разозлится еще больше наверняка.

После того, как мы прибежали на место и подняли мадам Помфри с постели, Филч, оставив Гермиону, собирался вести меня прямо к директору, и я уже приготовился стоять насмерть, отстаивая свое право быть в больничном крыле вместе со своей подругой, но мадам Помфри вдруг сказала, лишь только бегло осмотрев Гермиону: «Мистер Филч, пожалуйста, пригласите профессора Дамблдора сюда». И вот тогда я понял, что дело серьезно!

Как только Филч вышел за дверь, я набросился на мадам Помфри с вопросами, но она отказалась отвечать, сказав только, что Гермиона жива, но об остальном можно будет говорить лишь тогда, когда придет директор. И она ничего не делала. Совсем. В том смысле, что обычно же доктора хоть что-то делают с пациентами, даже если всё плохо. А она просто сидела рядом с Гермионой на постели и, наклонив голову, смотрела на нее странным взглядом. Ее взгляд был сейчас похож на взгляд тети Петунии, иногда она точно так же смотрела на моего кузена Дадли, когда он спал. На своего сыночка. Не понимаю, почему мне пришло в голову это сравнение.