Фандом: Ориджиналы. Пришла весна. Король Хаурун собирается в дальний путь и берёт с собой самых верных своих приближённых.
85 мин, 52 сек 9629
Он выдержал ледяной взгляд из-за пелены огня, а через несколько секунд получил то, о чём просил. Толя проснулся оттого, что кто-то мягко, но настойчиво разгибал ему сжатые пальцы.
— М? — спросил менестрель, когда смятая бумажка покинула его ладонь.
— Спи, рано ещё, — негромко произнёс Хаурун, шурша листом и пытаясь разобрать его почерк. Толя всё равно открыл глаза и приподнялся, вспомнив, что это за листок.
— Отдайте, я ещё не закончил!
Король нехотя отдал ему добычу.
— Ну так дописывай…
Весь следующий день он ехал рядом с Толей, но не отвлекал его разговорами, а наоборот шикал на Лию, когда она что-нибудь громко восклицала. Он прислушивался к тому, что мурлычет менестрель, подбирая мелодию, но ничего не говорил.
Ночевать они остановились в перелеске на краю оврага, такого большого, что его смело можно было назвать низиной. Лия и Хаурун пошли к роднику у склона набрать воды во фляги. Толя стал складывать ветки для костра, но всё падало из рук. Люциус занялся костром сам, а менестрель устало присел неподалёку. Вернувшийся Хаурун заставил его поесть, хотя менестрель отбивался: аппетита не было никакого, только усталость.
— Сначала еда, потом песни! Это приказ! — не выдержал наконец король.
Толя съел мяса, не чувствуя вкуса. Весь этот день прожил как будто в бреду. Слова приходили, складываясь в строки. Подбирались рифмы, что-то уходило, что-то изменялось. Внезапно он кинул взгляд на низину и замер от испуга: над ней, клубясь и постоянно меняя форму, клубился густой туман.
— Мне показалось, там что-то живое, — признался он, поймав взгляд Хауруна.
— Это Туманная низина, — пояснил Магнус. — Не стоит бояться, просто туман.
— Есть убеждение, что в тумане живут духи, которые заманивают людей к себе, — спокойно сообщил Люциус, чем напугал Лию:
— А если они за нами придут?
— Не думаю, что они вообще существуют, — пожал плечами тот.
— Спорю, местные уверены, что здесь живут привидения, — хмыкнул Хаурун. Как бы в ответ на его слова по лесу пронёсся тяжкий вздох. Лия, охнув, скорее прижалась к отцу, и огонь костра панически заплескался у неё в зрачках. Толя непроизвольно передвинулся ближе к королю.
— Да я же не усну сегодня, — вполголоса сообщил тот, озираясь по сторонам. Люциус сидел по-прежнему спокойно. Трезвый и расчётливый первый министр не верил ни в каких духов и призраков.
— Менестрель, — попросил Хаурун уже шёпотом. — Ты спой, тогда нас не тронут…
Толя против своей воли взглянул на низину, и его стала бить дрожь: туман поднимался всё выше и выше, скоро он нависнет над ними, и неизвестно, что придёт с ним.
— А если мы умрём? — озвучила Лия его мысль. Магнус крепче прижал её к себе:
— Дитя моё, мы все когда-нибудь умрём… — сказал он и опустил голову. — Если бы я мог, то защитил бы вас…
Он замолк, смущаясь, что показал усталость и боль за дочь, но остальные сделали вид, что не слышали ни слова.
— Менестрель, не бойся, им только того и надо, — почти неслышно прошептал Хаурун.
— Мне страшно… — простонал Толя, закрывая лицо руками. Он понимал, что трус, но не мог ничего с собой поделать: ужас завладевал им с каждой минутой всё сильнее.
— Менестрель, пой… Пожалуйста… — попросил Хаурун. — Не бойся, мы рядом…
И Толя запел. Сначала совсем тихо, потом, осмелев, громче, но всё равно так, чтобы слышали только друзья, а враги в тумане не разобрали слов. Хаурун чуть отстранился, чтобы тяжестью своей руки на плече не мешать его дыханию, но Толя не посмотрел на него, его взгляд был прикован к огню. И, как бывало и раньше, с песней ушла какая-то неловкость и тревога на сердце. Всё стало правильно и ясно, даже министр показался как-то ближе, а слова, сочинённые днём, запомнились так крепко, что даже не пришлось их специально вспоминать.
— Я бросаю осенние листья в горящий костёр,
Я прошу у огня дать тепла, на вопросы ответить,
Только листья молчат, ну а пламя шуршит о своём,
В ледяные объятия взял меня северный ветер.
Я до боли сжимал амулет в ослабевшей руке,
Только боги не слышат, они от меня далеко.
Да и как же услышать молитву — дыханье на тёмном стекле,
Да и как же помочь, если я попросить их не смог?
Горьким дымом мне щиплет глаза, и я плачу опять —
Не по ком-то и не по себе: то не боль, а лишь дым.
У забывших меня не хотел никогда я узнать,
Кто останется жить колдовским повеленьем моим.
В воду падает медленно лист, не кружась, золотой,
Замирает на глади, как озеро горное, чистой.
Моё прошлое стало опять невесомой золой
И стихи все сгорели без ропота, да и без смысла.
Амулет не подскажет, зачем я остался в живых
Среди смуты и зла, для чего я дорог не оставил
И не тронуло пламя меня, только плащ опалив,
Когда гибель я звал от огня, от меча иль отравы.
… Мой костёр догорел, и целует осенний мороз.
Замерзает печаль, как цветы в ноябре замерзают.
Не оттают теперь льдинки колкие звонкие слёз.
Ну а сердце… Да что там! Оттает…
Когда менестрель допел, над маленьким лагерем повисла тишина, нарушаемая только треском веток в костре и шёпотом ветра в вершинах деревьев.
— М? — спросил менестрель, когда смятая бумажка покинула его ладонь.
— Спи, рано ещё, — негромко произнёс Хаурун, шурша листом и пытаясь разобрать его почерк. Толя всё равно открыл глаза и приподнялся, вспомнив, что это за листок.
— Отдайте, я ещё не закончил!
Король нехотя отдал ему добычу.
— Ну так дописывай…
Весь следующий день он ехал рядом с Толей, но не отвлекал его разговорами, а наоборот шикал на Лию, когда она что-нибудь громко восклицала. Он прислушивался к тому, что мурлычет менестрель, подбирая мелодию, но ничего не говорил.
Ночевать они остановились в перелеске на краю оврага, такого большого, что его смело можно было назвать низиной. Лия и Хаурун пошли к роднику у склона набрать воды во фляги. Толя стал складывать ветки для костра, но всё падало из рук. Люциус занялся костром сам, а менестрель устало присел неподалёку. Вернувшийся Хаурун заставил его поесть, хотя менестрель отбивался: аппетита не было никакого, только усталость.
— Сначала еда, потом песни! Это приказ! — не выдержал наконец король.
Толя съел мяса, не чувствуя вкуса. Весь этот день прожил как будто в бреду. Слова приходили, складываясь в строки. Подбирались рифмы, что-то уходило, что-то изменялось. Внезапно он кинул взгляд на низину и замер от испуга: над ней, клубясь и постоянно меняя форму, клубился густой туман.
— Мне показалось, там что-то живое, — признался он, поймав взгляд Хауруна.
— Это Туманная низина, — пояснил Магнус. — Не стоит бояться, просто туман.
— Есть убеждение, что в тумане живут духи, которые заманивают людей к себе, — спокойно сообщил Люциус, чем напугал Лию:
— А если они за нами придут?
— Не думаю, что они вообще существуют, — пожал плечами тот.
— Спорю, местные уверены, что здесь живут привидения, — хмыкнул Хаурун. Как бы в ответ на его слова по лесу пронёсся тяжкий вздох. Лия, охнув, скорее прижалась к отцу, и огонь костра панически заплескался у неё в зрачках. Толя непроизвольно передвинулся ближе к королю.
— Да я же не усну сегодня, — вполголоса сообщил тот, озираясь по сторонам. Люциус сидел по-прежнему спокойно. Трезвый и расчётливый первый министр не верил ни в каких духов и призраков.
— Менестрель, — попросил Хаурун уже шёпотом. — Ты спой, тогда нас не тронут…
Толя против своей воли взглянул на низину, и его стала бить дрожь: туман поднимался всё выше и выше, скоро он нависнет над ними, и неизвестно, что придёт с ним.
— А если мы умрём? — озвучила Лия его мысль. Магнус крепче прижал её к себе:
— Дитя моё, мы все когда-нибудь умрём… — сказал он и опустил голову. — Если бы я мог, то защитил бы вас…
Он замолк, смущаясь, что показал усталость и боль за дочь, но остальные сделали вид, что не слышали ни слова.
— Менестрель, не бойся, им только того и надо, — почти неслышно прошептал Хаурун.
— Мне страшно… — простонал Толя, закрывая лицо руками. Он понимал, что трус, но не мог ничего с собой поделать: ужас завладевал им с каждой минутой всё сильнее.
— Менестрель, пой… Пожалуйста… — попросил Хаурун. — Не бойся, мы рядом…
И Толя запел. Сначала совсем тихо, потом, осмелев, громче, но всё равно так, чтобы слышали только друзья, а враги в тумане не разобрали слов. Хаурун чуть отстранился, чтобы тяжестью своей руки на плече не мешать его дыханию, но Толя не посмотрел на него, его взгляд был прикован к огню. И, как бывало и раньше, с песней ушла какая-то неловкость и тревога на сердце. Всё стало правильно и ясно, даже министр показался как-то ближе, а слова, сочинённые днём, запомнились так крепко, что даже не пришлось их специально вспоминать.
— Я бросаю осенние листья в горящий костёр,
Я прошу у огня дать тепла, на вопросы ответить,
Только листья молчат, ну а пламя шуршит о своём,
В ледяные объятия взял меня северный ветер.
Я до боли сжимал амулет в ослабевшей руке,
Только боги не слышат, они от меня далеко.
Да и как же услышать молитву — дыханье на тёмном стекле,
Да и как же помочь, если я попросить их не смог?
Горьким дымом мне щиплет глаза, и я плачу опять —
Не по ком-то и не по себе: то не боль, а лишь дым.
У забывших меня не хотел никогда я узнать,
Кто останется жить колдовским повеленьем моим.
В воду падает медленно лист, не кружась, золотой,
Замирает на глади, как озеро горное, чистой.
Моё прошлое стало опять невесомой золой
И стихи все сгорели без ропота, да и без смысла.
Амулет не подскажет, зачем я остался в живых
Среди смуты и зла, для чего я дорог не оставил
И не тронуло пламя меня, только плащ опалив,
Когда гибель я звал от огня, от меча иль отравы.
… Мой костёр догорел, и целует осенний мороз.
Замерзает печаль, как цветы в ноябре замерзают.
Не оттают теперь льдинки колкие звонкие слёз.
Ну а сердце… Да что там! Оттает…
Когда менестрель допел, над маленьким лагерем повисла тишина, нарушаемая только треском веток в костре и шёпотом ветра в вершинах деревьев.
Страница 16 из 24
