Делай, что должно

Аэно поудобнее устроился у стены, прикрыл глаза и принялся рассказывать, стараясь не использовать слишком много горских слов или пояснять их по мере необходимости. И все равно его рассказ лился напевно и плавно, завораживая, рисуя почти зримую картинку. Должно быть, это был дар Стихии — Аэно не стал бы воином, в нем не было той внутренней готовности к бою, что отличала, к примеру, Чемса. Зато, займись он политикой, к зрелым годам превратился бы в прекрасного миротворца и дипломата. Но он станет хранителем, и этот дар ему понадобится весьма и весьма. Потому что хранителю нужно это, уметь говорить так, чтобы слушатели внимали молча, затаив дыхание, боясь прервать ту волшебную сказку, что разворачивалась перед глазами. Нарушил её хлопнувший в ладоши Кэльх и вторящий ему хлопок крыльев Чи`ата.

— Уже поздно, — напомнил он, и хозяйка, вытиравшая незаметно перемытую детьми за время рассказа Аэно посуду, кивнула, погнав всех спать.

Огневиков уложили прямо на кухне, подвинули широкие лавки от стола к стенам, кинули сверху запасные матрасы — и получились две вполне уютные кровати, узковатые, но не настолько, чтобы на них нельзя было провести ночь. Пожелав им хороших снов, хозяйка ушла проверять детей.

Аэно бы сдвинул лавки вместе, но не стал высовываться. Было жаль, что не сможет хотя бы рукой дотянуться: лавки стояли у разных стен, да еще и стол, задвинутый в угол, мешал.

— Как ты? — шепотом спросил он, хотя то, что огневик вызвал Чи`ата и не слег на месте с переутомлением, говорило о почти полном выздоровлении.

— Почти в порядке, — из-за края столешницы не было видно, но Аэно по голосу понял: Кэльх улыбается. — Не волнуйся, рысенок, спи лучше.

— Когда я от яда слег, ты волновался и почти не спал, я знаю, — проворчал юноша.

Ну как он мог не волноваться-то? За любимого, за того, кто учил, оберегал, лечил, и которому теперь самому требуется помощь.

— Но при этом мне на следующий день не нужно было садиться в седло и ехать знакомиться с чужой семьей, — возразил Кэльх, и Аэно внезапно понял: огневик просто… боится? Хотя нет, не то слово. Скорее, просто переживает, не зная, чем обернется это знакомство.

— Все будет хорошо, правда. Засыпай-ка сам.

Аэно понятия не имел, как оно все будет. Но как бы ни было, они пройдут через это вместе. Он просто постарается вести себя предельно вежливо, говорить поменьше, слушать побольше, держать глаза раскрытыми и беречь Кэльха.

Он все же задремал, чутко и сторожко, так что от тихого вскрика снова заметавшегося в кошмаре огневика проснулся мгновенно, подскочил, запутавшись в одеяле, и чуть не навернулся на пол, хорошо, успел ухватиться за стол и не наделать грохоту, а то весь дом бы перебудил. Хвала Стихиям, на тот, первый кошмар этот сон не походил. Кэльх никуда не тянулся, не сжимался, просто ворочался, беспокойно шептал что-то, морщился и был пусть не таким горячим, как обычно, но теплым. Аэно осторожно примостился на самом краешке его постели, взял за руку, принимаясь гладить узкое жилистое запястье, считая биение жилки под пальцами. Оно постепенно замедлялось, утихало, возвращаясь к нормальному для спящего человека ритму.

— Нэх? — тихонько позвали от двери. — Все в порядке?

Аэно вздрогнул, но вскакивать не стал, опасаясь потревожить сон Кэльха. Все равно ведь не услышал, как хозяйка дома подошла, сколько и что она там увидела и подумала, ему сейчас было почти безразлично.

— Он плохо спит, — ответил так же тихо, чуть слышно. — Простите, что побеспокоили вас.

— Все в порядке, я думала, это мои. Девочки спят отдельно, вдвоем, и порой начинают плакать, как отец приснится… — женщина вздохнула. — А вы зачем так сидите, нэх? Озябнете ведь, пока успокоите. Может, лавку помочь пододвинуть?

Молодой нэх пару минут просто смотрел на нее, глазами лупал, как разбуженная сова. До хозяйки только после этого дошло, что сам-то он из светлых земель, значит, воспитан иначе. Но юноша уже оправился от удивления, кивнул:

— Я был бы благодарен, этна Ушмин. Не хочу его разбудить шумом.

— Давайте тогда, тихонечко… Я один конец подниму, вы другой.

Так и сделали, крепко сколоченная лавка даже не скрипнула, когда переносили, боясь зацепить ножками пол, только тихонько стукнула, опустившись почти вплотную.

— А у вас не так плохие сны уговаривают? — шепотом спросила Ушмин, поправляя съехавший матрас.

— У нас горцы вешают над кроваткой дочери серебряных тапи, в смысле, отлитых из серебра, а над сыном — острый охотничий нож, выкованный к его рождению. И дурные сны не приходят, — Аэно улыбнулся. — А вообще, наверное, тоже так, только я не знаю.

— У нас тоже тапи вешают, только из глины, надо же, как схоже. Но если уж сон пришел — то первое дело хотя бы посматривать на спящего, чтобы чувствовал, что не один. Или сесть рядом, а если уж совсем плохо — поспать с ним, тогда точно все забудется. Доброй ночи, нэх Аэно, вам обоим.

— И вам, этна Ушмин, айэ маро, — пожелал ей Аэно, укладываясь рядом с Кэльхом и беря его снова за руку.