Делай, что должно

— Аэно… Успокойся рысенок, ну? Я на нехо Аирэна ругался, потому что он из-за любви так с тобой поступал. А я… Я к нему ничего не ощущаю, понимаешь? Как и к Лашши, — вины в голосе было хоть отбавляй. — А через силу гореть — не умею.

Аэно заморгал, по-новому взглянув на того, кого любил безоглядно. Это стоило обдумать сперва, чтобы не наговорить и не натворить глупостей. О чем он Кэльху и сказал:

— Пойду, посижу на ручье, если меня оттуда мелкие разбойники не выкурят.

— Приходи потом, я у себя буду.

Аэно ушел на ручей, протекавший через лощину, на разведанное за эти дни укромное местечко, где над образовавшейся в излучине небольшой тихой заводью нависало подмытое водой дерево, успевшее крепко ухватиться за землю корнями и так и продолжившее расти. Забрался на шершавый ствол и замер, сосредоточенно обдумывая то, что успел узнать.

Итак, у Кэльха есть сын, но нет жены. Вернее, та девушка, Лашши, которую он поначалу принял за жену Кэйлока, и была матерью Кэльхова сына, но они никогда не сочетались браком и не смогут, потому что хранителям запрещено иметь семью. Вот тоже — дурацкий с одной стороны закон. С другой, понятный: хранитель, у которого есть семья, не кровные родственники, а жена-муж, дети, будет думать прежде о чем? Да уж не о равновесии, а о том, как бы к ним вернуться и обеспечить. Так что все тут ясно. Лашши приняли в род Солнечных, когда она родила ребенка Кэльху. Случайно? Да как бы ни так, Кэльх — и случайность? Это очень вряд ли. Еще один неизвестный пока ему закон, обязывающий хранителя оставить свое семя? Возможно, и даже логично, хранителями становятся сильные нэх, преступно было бы не дать им продолжиться в детях, вдруг унаследуют силу родителя? Отсюда, возможно, и корни равнодушия Кэльха, дитя, зачатое по обязанности… Нет, это был бы не Кэльх.

Аэно едва не свалился в воду, так извертелся на стволе, обдумывая и так, и сяк полученную информацию. Очень неполную, что и понятно. Наконец, решительно спрыгнул на землю и поспешил к дому, говорить с Кэльхом. В голове вертелось, что тот мог попросту побояться привязываться к Лашши и сыну, чтоб не вышло, как с братом.

Стучаться уже второй раз за день не стал. Заглянул тихо, скользнул взглядом по кровати, по пятну света на полу, по силуэту в нем. Кэльх сидел на подоконнике, рисовал что-то. Заслышав, поднял голову:

— Аэно?

— Я понял, что ничего не понял. Рассказывай, или я с тебя не слезу, — Аэно решительно закрыл дверь на крюк и прошел к подоконнику, по пути выдергивая из горы подушек себе парочку, устроился на полу у ног Кэльха и требовательно уставился на него.

— Все просто, — Кэльх снова вернулся к рисунку, чиркнул грифелем зло. — Хранителям рекомендуется оставить детей. Тем, кто последний в роду, так и вовсе в обязательном порядке, а остальным — очень настойчиво советуют. Я теперь понимаю: выгорал, искал тепла. А тогда ударило в голову, что надо бы, неизвестно, куда дернут в следующий раз, а так почти погодки выйдут, Риша как раз своего носила. Ну и нашел Лашши, договорился. Она инженерией бредит, хочет в столичный Счетный Цех уйти учиться. Это дорого стоит, а пока готовишься — нужно что-то есть и где-то жить, мой род может все обеспечить. Дурак я был… Не может такое тепла принести!

Аэно потянулся к нему, взял за руку, вынимая из пальцев грифель. Помолчал, поглаживая ладонь и запястье.

— И все же ты немного не прав. Объяснять не стану, но ты, надеюсь, не будешь против, если я познакомлюсь с ними обоими поближе?

— Зачем? С сыном — понимаю, а с Лашши? Она скоро учиться уедет, так мне и сказала. Мол, второго — не дождешься, и не проси, некогда. Ей и на первого-то все равно, он Ришу и Шиму мамами зовет.

— Хорошо, я посмотрю, — уклончиво ответил юноша. — А сын — это твоя часть, как бы ты не отрекался. И мне… будет дорог так же, как и ты.

— Рысенок… — Кэльх пытался сказать что-то еще, но вместо этого сунул ему в руки рисунок.

Быстрый, слегка неряшливый, местами линии размазались, когда на грифель жали слишком сильно. Но как всегда узнаваемо, до боли, до сиплого выдоха: это он, Аэно. Танцует на углях, и… красивый. Другое слово на ум не шло: на рисунке он был очень красивым. Таким, каким никогда себя не видел. Таким, каким в его собственных глазах был Кэльх. Показывать это кому-то еще Аэно бы не стал ни за что. Это было только его, только для него. Это было… что-то очень личное, несказанное словами и даже прикосновениями, но тем не менее явное. Он молча прижал рисунок к себе, наклонился вперед и потерся о ладонь Кэльха виском, как Уруш, подставляющий уши под ласку.

— Я тогда думал, что не умею любить, — пальцы Кэльха мягко погладили за ухом, скользнули по краю. — Лашши — просто симпатичная девушка. Вез её домой и ничего не чувствовал, даже зная, что она носит моего ребенка. Так легко ушел, попросил Чемса присмотреть за ней, в Эфар сорвался сразу же. Только там понял: умею.