Фандом: Ориджиналы. Судьбу твою определяет множество условностей. Есть долг перед родом, перед людьми, живущими на землях майората, перед своей совестью. А еще есть долг перед землей, на которой ты родился и вырос. И, когда тебя разрывает надвое противоречие меж долгом и любовью, выбирать больно и безумно тяжело. Что ты выберешь, прощаясь с детством, нехин?
418 мин, 39 сек 18439
Аэно закрыл рот, подумал и кивнул. Хотя это и противоречило его обещанию и даже Кодексу, но… учителю виднее. Получать оплеухи, пусть о них знали лишь они двое, было неприятно, особенно когда сам понимал, что сунулся без помощи и присмотра учителя туда, куда соваться не следовало.
После он не видел Кэльха почти до самой казни — да что там времени-то осталось, всего ночь. Аэно почти не спал, ворочался, подушка пахла огнем и чужим запахом. Это хотя бы немного успокаивало: как днем он бежал от странных мыслей об учителе, так теперь в голову лезли совсем другие.
О визге бывшей гувернантки, которая, кажется, до последнего надеялась как-то вывернуться. Выяснилось, что она внебрачный ребенок рода анн-Мальма. Того самого, к которому принадлежал и воздушник, приходившийся ей довольно запутанным родичем. Аэно не разобрался до конца, в чем дело, не стал вычерчивать генеалогическое древо, просто понял, что оба — плод гуляний на сторону нейх или нейхини рода. Вот их и… пристроили. К делу.
С гувернанткой все было просто: именно она подталкивала Айто к мысли, что огневики — монстры, именно она подсказала, к кому обратиться, чтобы добыть яд. А после, получив приказ, и сама подсыпала отравы Ниилеле. Нурса — этной Аэно её не мог назвать даже в мыслях — вызывала у него исключительно брезгливость и желание пойти и вымыться, а заодно и окна распахнуть. Её огонь коптил мелочной завистью и злобой, обидой на весь мир.
С воздушником все было иначе. Его не удалось толком допросить, по большей части он или сидел, скорчившись и забившись в угол камеры, или выл, катаясь по полу от боли. Говорил, если вообще говорил, невнятно, зато отвечал честно, когда удавалось донести суть вопроса. И всякий раз спрашивал, сколько ему осталось, твердя, что лучше смерть, чем подобная пытка. Его огонь пылал темным пламенем, бился, корчился, терзаемый чужим гневом, щедро отданным нехином.
Аэно несколько раз порывался встать, выйти из комнаты и постучать в соседнюю дверь. И всякий раз запрещал себе это: Кэльху нужно было нормально поспать, отдохнуть после всего, что выпало на его долю в эти дни. А что малолетнему дураку не спится, так это проблемы самого дурака. Аэно не представлял себе, что будет завтра там, на Ступени Мааха. Просто потому что никогда прежде не присутствовал на публичных казнях. За осмысленные годы его жизни в Эфаре никого не казнили вот так…
К утру все-таки уснул, понял это только потому, что разбудили. Будил Кэльх. Потряс, серьезно заглянул в лицо, когда Аэно заморгал, пытаясь проснуться.
— Пора. Аэно, постарайся хотя бы сам не тянуть, хорошо? Я идиот, что первым делом не научил тебя закрываться — не подумал…
— Ты думаешь, мне захочется? — Аэно даже слегка обиделся. Да и за ту оплеуху тоже, несмотря на то, что не показал, как это было обидно. — Да меня в дрожь бросает, стоит только подумать… Они же все, все придут, Кэльх! Вся ата-ана Таали, их родичи, все, кого когда-то лечила этна Аянхо. Они все будут желать ее убийце смерти. А остальные — смерти Нурсе, да чтоб помучилась подольше.
— Это будет неосознанно. Аэно, огневики никогда не ходят на такое, если не знают, что умеют закрываться полностью. Просто… Просто постарайся думать о чем-то другом. О светлом. И не ешь сейчас, только воды немного. Понял?
— Хорошо, я постараюсь. Но я должен, это тоже одна из обязанностей нехо, и мне придется туда идти и смотреть.
— Знаю. Я тоже пойду, — обожгло, почти опалило, до дрожи от чужой тревоги и сочувствия.
Резко кивнув, Кэльх вышел, оставив Аэно собираться.
От ворот замка было видно огромную толпу народа, собравшуюся у Ступени. Аэно чуть привстал на стременах, глядя, как от города спешат группки людей, торопящихся к месту казни. Стража вывела приговоренных: босых, в длиннополых серых рубахах, со скованными руками. Никто не озаботился накинуть на них хотя бы плащи, все равно их потом пришлось бы сжечь — так стоило ли портить добротные вещи, тем более, до места казни не так уж и далеко. Преступников ожидала телега, и, едва их затолкали на нее, отряд нехина двинулся вниз.
Аэно невольно обернулся: сзади ехал Кэльх, но его сейчас интересовал не учитель. Царапнуло что-то… Приговоренный воздушник улыбался. Трясся от холода и боли, и улыбался. А Нурса будто перегорела — Аэно не знал, как это, не читал даже, но почему-то решил, что именно так. Она сломалась, сидела, безучастно глядя куда-то перед собой, и даже не замечала ледяного ветра. Аэно знал: она будет кричать, пока палач будет делать свое дело. И он не хотел этого ни видеть, ни слышать. Уже сейчас он чувствовал, видел целое озеро темного пламени там, где собирались люди. Уже сейчас он чувствовал, как его сила откликается, как исходит искрами его собственный огонь. Он сжал до боли в челюстях зубы, потом заставил себя вспоминать Кэльха на Пальце Великана. Прикрыл глаза, пытаясь до мельчайших подробностей вспомнить картинку, вплоть до брошенной ветром в лицо учителю пряди волос, зацепившейся за шершавинки на губах.
После он не видел Кэльха почти до самой казни — да что там времени-то осталось, всего ночь. Аэно почти не спал, ворочался, подушка пахла огнем и чужим запахом. Это хотя бы немного успокаивало: как днем он бежал от странных мыслей об учителе, так теперь в голову лезли совсем другие.
О визге бывшей гувернантки, которая, кажется, до последнего надеялась как-то вывернуться. Выяснилось, что она внебрачный ребенок рода анн-Мальма. Того самого, к которому принадлежал и воздушник, приходившийся ей довольно запутанным родичем. Аэно не разобрался до конца, в чем дело, не стал вычерчивать генеалогическое древо, просто понял, что оба — плод гуляний на сторону нейх или нейхини рода. Вот их и… пристроили. К делу.
С гувернанткой все было просто: именно она подталкивала Айто к мысли, что огневики — монстры, именно она подсказала, к кому обратиться, чтобы добыть яд. А после, получив приказ, и сама подсыпала отравы Ниилеле. Нурса — этной Аэно её не мог назвать даже в мыслях — вызывала у него исключительно брезгливость и желание пойти и вымыться, а заодно и окна распахнуть. Её огонь коптил мелочной завистью и злобой, обидой на весь мир.
С воздушником все было иначе. Его не удалось толком допросить, по большей части он или сидел, скорчившись и забившись в угол камеры, или выл, катаясь по полу от боли. Говорил, если вообще говорил, невнятно, зато отвечал честно, когда удавалось донести суть вопроса. И всякий раз спрашивал, сколько ему осталось, твердя, что лучше смерть, чем подобная пытка. Его огонь пылал темным пламенем, бился, корчился, терзаемый чужим гневом, щедро отданным нехином.
Аэно несколько раз порывался встать, выйти из комнаты и постучать в соседнюю дверь. И всякий раз запрещал себе это: Кэльху нужно было нормально поспать, отдохнуть после всего, что выпало на его долю в эти дни. А что малолетнему дураку не спится, так это проблемы самого дурака. Аэно не представлял себе, что будет завтра там, на Ступени Мааха. Просто потому что никогда прежде не присутствовал на публичных казнях. За осмысленные годы его жизни в Эфаре никого не казнили вот так…
К утру все-таки уснул, понял это только потому, что разбудили. Будил Кэльх. Потряс, серьезно заглянул в лицо, когда Аэно заморгал, пытаясь проснуться.
— Пора. Аэно, постарайся хотя бы сам не тянуть, хорошо? Я идиот, что первым делом не научил тебя закрываться — не подумал…
— Ты думаешь, мне захочется? — Аэно даже слегка обиделся. Да и за ту оплеуху тоже, несмотря на то, что не показал, как это было обидно. — Да меня в дрожь бросает, стоит только подумать… Они же все, все придут, Кэльх! Вся ата-ана Таали, их родичи, все, кого когда-то лечила этна Аянхо. Они все будут желать ее убийце смерти. А остальные — смерти Нурсе, да чтоб помучилась подольше.
— Это будет неосознанно. Аэно, огневики никогда не ходят на такое, если не знают, что умеют закрываться полностью. Просто… Просто постарайся думать о чем-то другом. О светлом. И не ешь сейчас, только воды немного. Понял?
— Хорошо, я постараюсь. Но я должен, это тоже одна из обязанностей нехо, и мне придется туда идти и смотреть.
— Знаю. Я тоже пойду, — обожгло, почти опалило, до дрожи от чужой тревоги и сочувствия.
Резко кивнув, Кэльх вышел, оставив Аэно собираться.
От ворот замка было видно огромную толпу народа, собравшуюся у Ступени. Аэно чуть привстал на стременах, глядя, как от города спешат группки людей, торопящихся к месту казни. Стража вывела приговоренных: босых, в длиннополых серых рубахах, со скованными руками. Никто не озаботился накинуть на них хотя бы плащи, все равно их потом пришлось бы сжечь — так стоило ли портить добротные вещи, тем более, до места казни не так уж и далеко. Преступников ожидала телега, и, едва их затолкали на нее, отряд нехина двинулся вниз.
Аэно невольно обернулся: сзади ехал Кэльх, но его сейчас интересовал не учитель. Царапнуло что-то… Приговоренный воздушник улыбался. Трясся от холода и боли, и улыбался. А Нурса будто перегорела — Аэно не знал, как это, не читал даже, но почему-то решил, что именно так. Она сломалась, сидела, безучастно глядя куда-то перед собой, и даже не замечала ледяного ветра. Аэно знал: она будет кричать, пока палач будет делать свое дело. И он не хотел этого ни видеть, ни слышать. Уже сейчас он чувствовал, видел целое озеро темного пламени там, где собирались люди. Уже сейчас он чувствовал, как его сила откликается, как исходит искрами его собственный огонь. Он сжал до боли в челюстях зубы, потом заставил себя вспоминать Кэльха на Пальце Великана. Прикрыл глаза, пытаясь до мельчайших подробностей вспомнить картинку, вплоть до брошенной ветром в лицо учителю пряди волос, зацепившейся за шершавинки на губах.
Страница 58 из 113
