Делай, что должно

Таких светлых, пропитанных ветром и огнем воспоминаний было, оказывается, не так много. Но были, и он тянул их, растягивал как мог, чтобы хватило на всю казнь. Чтобы не захлестнуло с головой, не смыло ревущим, рвущимся к небу темным пламенем, от одного ощущения которого начинало подташнивать. Беспокойство учителя, его огонь, его свет. Аэно думал об этом, как мог, стараясь одновременно не отворачиваться и не закрывать глаза. Трусость — недостойна нехина. Преступникам — казнь, по закону, по всей тяжести содеянного. Он почти справился, ничего не запомнив. Перед глазами был Кэльх, и только один раз его образ разорвал торжествующий, полный облегчения вопль умирающего воздушника.

Когда все закончилось, Аэно сумел обернуться к людям, сказать несколько слов. Как, каких — сам не знал. Что-то ободряющее, что-то, заставившее темное пламя чуть стихнуть, загореться светлее и ровнее. Как-то сумел забраться в седло, надо было ехать в замок, тут недалеко. Только сглатывал все время, борясь с тошнотой, предоставив лошади самой идти знакомой дорогой, отсчитывая про себя удары копыт: скорей бы доехать, там можно будет что-то сделать. Что-нибудь, от чего станет легче.

Почему поводья дернули на полдороге, Аэно сначала не понял, так погрузился во внутреннюю борьбу. Голос учителя, приказывающий отойти подальше, разобрал, даже с лошади слез почти сам, когда Кэльх потянул за руку. Зато потом скрутило окончательно, а он упал коленями на снег, уже не в силах сдержать подкатывающий к горлу желудок. Хорошо, что послушался, не ел ничего. Горячие руки поддерживали, отводили от лица растрепавшиеся волосы — капюшон он забыл накинуть. Потом встряхнули, Аэно расслышал:

— Зажги искру. Слышишь? Искру зажги, ну!

Собраться с силами, чтобы выполнить требование, казалось так же тяжело, как подняться без обережи на Венец Янтора. Аэно трясло, внутренности, казалось, превратились в противный, стылый, мерзкий кисель, в котором как-то нужно было отыскать огонь. Не легче, чем в болоте. Он пытался только потому, что это был приказ учителя, и его нужно было выполнить во что бы то ни стало. И когда с ладони тяжело, словно капля расплавленного металла, соскользнула искра, он почти задыхался.

Искра… Она была неправильная. Не легкая, яркая, парящая в воздухе, как раньше, нет. Темная, багровая, жадно пульсирующая, она повисла на кончиках пальцев, вытягивая последнее тепло. А потом сзади обняли, прижали, и Аэно закричал, запрокидывая голову на плечо учителю: в тело хлынул чужой огонь. Нестерпимо горячий, в первые мгновения он будто выжег все внутри, оставил только пепел, сухой и легкий. А потом под этим пеплом отыскалась искорка. Правильная искра, та, что свернулась где-то в груди махоньким, с ноготь, рысенком, и сейчас неуверенно разгоралась снова. А на пальцах пылал омерзительный даже на вид багровый шар. Огонь Кэльха прошелся по телу еще раз, не снаружи, изнутри, выметая весь пепел туда, вовне, вместе с последними сполохами багрового огня. Он жег руки, и Аэно брезгливо отбросил оскверненное пламя; оно улетело в сторону и, шипя, издохло в ближайшем сугробе. Почему-то знал: весной там не будет травы. Только черная мерзкая проплешина.

На лошадь его подсаживали, да не на свою, а к Кэльху. Сил было только прислониться к нему, снова роняя голову, слушая, как учитель объясняет встревоженным стражникам, что нехин отравился темным огнем. Он говорил что-то еще, наверное, пояснял подробнее, лошади тронулись, спеша домой, к теплым конюшням, но Аэно почти не воспринимал происходящее. Грелся огнем Кэльха, бережно отогревал снова свернувшегося клубочком рысенка, которому было неуютно и страшно.

Как ему самому.

Представить, что огонь бы не разгорелся, не отозвался, потух, оставив холод и страх…

— Тише, тише… — голос Кэльха прогнал черные мысли, его тепло тоненько струйкой вливалось внутрь, заполняя пустоту.

Когда стало полегче, Аэно зашевелился, поняв, что лежит на боку, сжавшись, подтянув колени к груди, а со спины его обнимает Кэльх, закутав в свой плащ. Огненные перья на плаще подрагивали в такт дыханию, грели, к ним хотелось прижаться щекой, почувствовать мягкость — на сей раз это были не маховые, а чистый пух. Грел Кэльх, грел плащ, грело со всех сторон: они лежали в Учебной башне, прямо на полу, на камнях, щедро делящихся когда-то вложенной в них силой. Рядом горел очаг, тоже отдавая свое тепло.

— Знаешь, Вода и Воздух недаром вместе, — голос Кэльха был усталый, горький. — Он даже выгорают похоже. Потерявший ветер будет бродить, искать его, высовываться из окон, рваться на крышу — пока однажды не отправится в свой последний полет. Оставшийся без воды будет мучиться жаждой, стремиться окунуться, коснуться, остаться в воде, он не будет обращать внимания, даже когда кожа пойдет лохмотьями. Расстаться с водой для него смерти подобно, и однажды он утонет в умывальном тазу.

Тихо, уютно потрескивал очаг. Аэно ждал, понимая, что учитель сказал не все.