Фандом: Ориджиналы. Судьбу твою определяет множество условностей. Есть долг перед родом, перед людьми, живущими на землях майората, перед своей совестью. А еще есть долг перед землей, на которой ты родился и вырос. И, когда тебя разрывает надвое противоречие меж долгом и любовью, выбирать больно и безумно тяжело. Что ты выберешь, прощаясь с детством, нехин?
418 мин, 39 сек 18442
— Огонь и Земля так же схожи. Мы теряем не просто стихию — мы теряем себя. Перестав ощущать землю под ногами, нэх будет останавливаться, прислушиваться… Все чаще и чаще, все дольше и дольше, пока однажды не сделается и вовсе недвижимым, не уйдет в себя, окончательно простившись с этим миром. Огонь…
Кэльх замолчал. Прижал плотнее, так что Аэно с трудом вдохнул. Еще и потому с трудом, что учитель уткнулся ему в волосы, почти шепча на ухо:
— Огонь выгорает. Не остается ничего. Мы можем ходить, есть, пить, даже говорить что-то. Но у нас будут пустые глаза. Пустая оболочка, которая движется лишь силой привычки. Со временем она замрет, треснет и рассыплется, как пустая скорлупа… Но нэх не будет уже давно. Мы умираем, когда гаснет наш огонь.
Аэно заерзал, дождался, пока объятия Кэльха слегка ослабеют, и перевернулся, уткнулся лицом в его грудь, обнимая теперь уже сам.
— Я понял, — голос был сиплый, словно он долго-долго рыдал, пока не уснул. — Тогда, осенью… Это страшно. Я очень испугался, что твоя искра потухнет.
Никакая сила, никакие приличия и воспитание не могли сейчас заставить разжать руки и отодвинуться. И никакое осознание долга не помогало спастись от другого осознания: когда ему исполнится восемнадцать, он потеряет что-то более важное, чем свобода, чем возможность оставаться в Эфаре, жить на родной земле и видеть родных. Он потеряет человека, чье тепло стало его неотъемлемой частью. Тем больнее было понимать, что не имеет права признаваться, просить и требовать взаимности. Что остается только впитывать в себя, запоминать вот такие моменты, складывать их в шкатулку своей памяти, чтобы однажды они послужили щитом, как там, на Ступени Мааха.
Жизнь нехо долгая, и всякое может случиться. Аэно только одно понимал с непреложностью истины: он будет жить и служить Стихии ровно столько, сколько будет жить тот, кого он любит.
— Если мой Огонь погаснет, я лучше сразу прикажу сложить себе последний костер, — пробормотал он, с трудом удержавшись от продолжения.
— Ты даже этого не сможешь сделать… — Кэльх то ли не понял второго смысла фразы, то ли не захотел понимать. Зато понял другое. — Прости за тот удар. Я тоже испугался, когда увидел, что убийцу терзает темным огнем.
— Ты был в своём праве. Но вообще-то я лучше усваиваю то, что доносится до меня словами, — Аэно не мог не съязвить, отходя от переживаний.
— Слов я тебе много говорил, но некоторые лучше запомнить так. Чтобы никогда не забылись, — Кэльх завозился, сел, вынуждая Аэно разжать руки, поморщился, растирая плечо — отлежал. — Но обещаю больше к таким мерам не прибегать. Так, ладно. Тебе бы сейчас поесть и поспать еще, сколько получится. От нас теперь ничего не зависит, надо ждать вестей от нехо Аирэна.
— Хорошо, только спать я пока не хочу, — сказал Аэно и душераздирающе зевнул.
После чего был вытолкан из башни, отконвоирован на кухню, накормлен, дотащен в полуспящем виде до своей комнаты и уложен. Как именно его укладывали, раздевали и укутывали в одеяло, Аэно уже не помнил.
Первым же вопросом по пробуждении был:
— Кэльх, а это всегда так: вымотался — отсыпаться?
— Потух-разгорелся, — сидевший в кресле огневик отложил книгу. — Но вообще это просто нам сейчас так не везет, обычно полегче. Поэтому отдыхай, пока можешь.
Видно, у Кэльха был опыт в подобных делах. Потому что несколько дней — конкретно три, Аэно потом считал и не верил — все было хорошо. Можно было учиться уворачиваться от огненных перьев учителя, стараться не пожечь одежду, окунаясь в пламя, и опять вечерами просиживать в отцовском кабинете в кругу семьи. Кэльха Аэно тоже считал частью семьи, а как иначе-то?
А потом в один из вечеров Кэльх отвернулся от камина, по которому через пламя связывался с нехо Аирэном, и сообщил:
— Нас вызывают в столицу, всех четверых. Нейха, не волнуйтесь — ваш супруг особо обговорил безопасность поездки. За нами высылают Стражу Островов.
В Стражу шли сплошь маги, третьи и последующие отпрыски благородных родов, которым не светило наследство и не прельщало оставаться приживалами дома. Стража не чуралась принять в свои ряды не только нехинов, но и нейхини, особенно если они были магически сильны, а дома их ждала участь старых дев, компаньонок более удачливых родственниц и приживалок из милости. Иногда — вовсе уж редко — в ряды Стражи Островов попадали и нехо, потерявшие майорат. Однако к таким присматривались весьма придирчиво: что за фрукт, коль не сумел удержать в руках собственную землю?
Кэльх замолчал. Прижал плотнее, так что Аэно с трудом вдохнул. Еще и потому с трудом, что учитель уткнулся ему в волосы, почти шепча на ухо:
— Огонь выгорает. Не остается ничего. Мы можем ходить, есть, пить, даже говорить что-то. Но у нас будут пустые глаза. Пустая оболочка, которая движется лишь силой привычки. Со временем она замрет, треснет и рассыплется, как пустая скорлупа… Но нэх не будет уже давно. Мы умираем, когда гаснет наш огонь.
Аэно заерзал, дождался, пока объятия Кэльха слегка ослабеют, и перевернулся, уткнулся лицом в его грудь, обнимая теперь уже сам.
— Я понял, — голос был сиплый, словно он долго-долго рыдал, пока не уснул. — Тогда, осенью… Это страшно. Я очень испугался, что твоя искра потухнет.
Никакая сила, никакие приличия и воспитание не могли сейчас заставить разжать руки и отодвинуться. И никакое осознание долга не помогало спастись от другого осознания: когда ему исполнится восемнадцать, он потеряет что-то более важное, чем свобода, чем возможность оставаться в Эфаре, жить на родной земле и видеть родных. Он потеряет человека, чье тепло стало его неотъемлемой частью. Тем больнее было понимать, что не имеет права признаваться, просить и требовать взаимности. Что остается только впитывать в себя, запоминать вот такие моменты, складывать их в шкатулку своей памяти, чтобы однажды они послужили щитом, как там, на Ступени Мааха.
Жизнь нехо долгая, и всякое может случиться. Аэно только одно понимал с непреложностью истины: он будет жить и служить Стихии ровно столько, сколько будет жить тот, кого он любит.
— Если мой Огонь погаснет, я лучше сразу прикажу сложить себе последний костер, — пробормотал он, с трудом удержавшись от продолжения.
— Ты даже этого не сможешь сделать… — Кэльх то ли не понял второго смысла фразы, то ли не захотел понимать. Зато понял другое. — Прости за тот удар. Я тоже испугался, когда увидел, что убийцу терзает темным огнем.
— Ты был в своём праве. Но вообще-то я лучше усваиваю то, что доносится до меня словами, — Аэно не мог не съязвить, отходя от переживаний.
— Слов я тебе много говорил, но некоторые лучше запомнить так. Чтобы никогда не забылись, — Кэльх завозился, сел, вынуждая Аэно разжать руки, поморщился, растирая плечо — отлежал. — Но обещаю больше к таким мерам не прибегать. Так, ладно. Тебе бы сейчас поесть и поспать еще, сколько получится. От нас теперь ничего не зависит, надо ждать вестей от нехо Аирэна.
— Хорошо, только спать я пока не хочу, — сказал Аэно и душераздирающе зевнул.
После чего был вытолкан из башни, отконвоирован на кухню, накормлен, дотащен в полуспящем виде до своей комнаты и уложен. Как именно его укладывали, раздевали и укутывали в одеяло, Аэно уже не помнил.
Первым же вопросом по пробуждении был:
— Кэльх, а это всегда так: вымотался — отсыпаться?
— Потух-разгорелся, — сидевший в кресле огневик отложил книгу. — Но вообще это просто нам сейчас так не везет, обычно полегче. Поэтому отдыхай, пока можешь.
Видно, у Кэльха был опыт в подобных делах. Потому что несколько дней — конкретно три, Аэно потом считал и не верил — все было хорошо. Можно было учиться уворачиваться от огненных перьев учителя, стараться не пожечь одежду, окунаясь в пламя, и опять вечерами просиживать в отцовском кабинете в кругу семьи. Кэльха Аэно тоже считал частью семьи, а как иначе-то?
А потом в один из вечеров Кэльх отвернулся от камина, по которому через пламя связывался с нехо Аирэном, и сообщил:
— Нас вызывают в столицу, всех четверых. Нейха, не волнуйтесь — ваш супруг особо обговорил безопасность поездки. За нами высылают Стражу Островов.
Глава 14
Столица Аматана, Город Тысячи Островов или, если попроще — Неаньял, имя свое заслуживал целиком и полностью. Располагался он в самом деле на почти тысяче островков, не все из которых были природными. Его дороги были мостами и каналами, дома и дворцы иногда нависали над водой, иногда занимали не один и даже не десять островков, связанные крытыми галереями. С сушей Неаньял соединяли разводные мосты, не раз строившиеся заново и перестраивавшиеся. Именно поэтому элита воинских элит Аматана носила имя «Стража Островов».В Стражу шли сплошь маги, третьи и последующие отпрыски благородных родов, которым не светило наследство и не прельщало оставаться приживалами дома. Стража не чуралась принять в свои ряды не только нехинов, но и нейхини, особенно если они были магически сильны, а дома их ждала участь старых дев, компаньонок более удачливых родственниц и приживалок из милости. Иногда — вовсе уж редко — в ряды Стражи Островов попадали и нехо, потерявшие майорат. Однако к таким присматривались весьма придирчиво: что за фрукт, коль не сумел удержать в руках собственную землю?
Страница 60 из 113
