Фандом: Ориджиналы. Судьбу твою определяет множество условностей. Есть долг перед родом, перед людьми, живущими на землях майората, перед своей совестью. А еще есть долг перед землей, на которой ты родился и вырос. И, когда тебя разрывает надвое противоречие меж долгом и любовью, выбирать больно и безумно тяжело. Что ты выберешь, прощаясь с детством, нехин?
418 мин, 39 сек 18447
Там было великое множество правил, которые ему приходилось просто заучивать наизусть, так как применять было некуда. Гораздо быстрее он выучил нехитрый, вернее, тоже довольно сложный для чужака горский этикет, потому что видел его в действии, впитывал с водой горных ручьев и молоком коз, запоминал, слушая необидные насмешки товарищей по играм, подшучивавших над неуклюжим «долинником», снова не так поклонившимся старейшине или не так проговорившим приветствие целительнице.
— Хотя бы не нахами никому и не ввязывайся в дуэли… О большем не прошу, — устало отозвался нехо. — Идите, отдохните с дороги. Одежду вам уже приготовили.
Ждущая в комнате одежда навевала исключительно уныние: тонкая ткань, просторные одеяния, не прилегающие к телу, хорошо хоть многослойные и с меховой накидкой. Но… Возможно, воздушникам в этом было бы и неплохо. Отец ходил вон, не жаловался. Аэно же обрядился в неудобное тряпье, сцепив зубы, и наотрез отказался вплетать в волосы ленты, которые ему пыталась впихнуть поджимающая губы местная служанка.
Неаньял, жемчужина Светлых земель, город-сказка, город-мечта… Мечта была, да. Покинуть его как можно скорее, прихватив Кэльха и семью. Аэно прекрасно видел, как неуютно учителю среди ветра и воды, как огневик запахивается в плащ, стараясь удержать тепло — ему тоже пришлось вырядиться в дурацкий местный наряд. Да Аэно самому здесь совершенно не нравилось! Может быть, летом он и восхитился бы архитектурой, всеми этими ажурными башенками-балкончиками, налепившимися на прочные глыбы зданий, ветряками, крутившимися там и тут, толкавшим по многочисленным акведукам воду в изящные фонтаны, может быть, даже прокатился бы на лодочке по основным «улицам» города, лежащим внизу, под тонкими, огороженными лишь условными перилами пешеходными дорожками…
Пока же он старательно грелся собственным огнем, потому что иначе стучал бы зубами от холода. Влажный ветер нес с моря омерзительную ледяную крупу, пробирал до костей и трепал развешенные всюду ленты и флажки. Неудивительно, что по такой погоде отец запретил жене с дочерью даже высовываться из дома, велел побольше времени проводить у огня и держаться подальше от холодных пустых комнат.
Аэно не повезло, ему пришлось вместе с отцом два дня шляться по чужим домам, улыбаться так, что к вечеру сводило челюсти, и стараться выглядеть безобидным идиотом: к глупому горцу хотя бы не цеплялись. Потому что, выдай он то, что кипело в душе — какое там хамство, сразу дуэль, а точнее, с десяток!
Единственным островком спокойствия в этом безумии был Кэльх. Он взирал на все происходящее с теплой полуулыбкой, вежливо кланялся, если того требовали обстоятельства, и, казалось, не слышал шепотков за спиной. Только вот по вечерам, когда Аэно, наплевав на все, затаскивал учителя в свою комнату под предлогом уроков, огонь в камине бился так, будто готов был выплеснуться из-за решетки на пол. Аэно старательно гнал от себя желание, чтоб так оно и стало. Чтобы выметнулись из-за частых узорных прутьев освобожденные их слитной волей языки огня, окружая, согревая, даруя уверенность и силу.
Здесь всюду, в любом доме, огонь был окружен металлом и камнем, загнан в тесные рамки. Словно в темнице, в тюрьме! А уж как его взбесил увиденный в последнем посещенном ими поместье парадный камин, где решетка изображала то ли волны, то ли завитки ветра, а с внутренней стороны была усеяна длинными острыми шипами — этого он словами передать не мог.
— Самый темный, самый страшный, — улыбнулся тем вечером Кэльх, тоже заметивший эту деталь. — Аэно, ты никогда не задумывался, почему именно мы темные, а они — светлые?
Нехин фыркнул:
— Не особенно. Хотя я еще могу понять воздушников, вроде как они все такие светлые и возвышенные. А на поверку… — он вспомнил допросы казненного убийцы, с трудом сглотнул вязкую горечь, внезапно наполнившую рот. — На поверку нет никакой легкости и света. А ты?
— Задумывался, и не раз… Все просто, Аэно: нас больше. Замечал, что ваши карты очень интересно устроены: обрываются, показывая лишь тоненькую полосочку Темных земель? Нам принадлежат огромные территории, тогда как светлым — несколько горных цепей и побережья. Но и этого мало. Огонь — он горит, он рвется вперед, он не может стоять на месте. Мы выиграли на самом деле эту войну. Просто об этом… гм… не принято говорить. Мирный договор, да.
Аэно подался вперед, нырнул под руку, прижимаясь лбом к плечу по уже установившейся и почти укоренившейся за неполный год привычке.
— А ты представляешь, что будет… что было бы с этими Светлыми землями, если бы они сами не призывали Огонь и Землю? Промерзшие, бесплодные пустоши, голод, выкашивающий целые ата-ана… Я представил Эфар…
— Хотя бы не нахами никому и не ввязывайся в дуэли… О большем не прошу, — устало отозвался нехо. — Идите, отдохните с дороги. Одежду вам уже приготовили.
Ждущая в комнате одежда навевала исключительно уныние: тонкая ткань, просторные одеяния, не прилегающие к телу, хорошо хоть многослойные и с меховой накидкой. Но… Возможно, воздушникам в этом было бы и неплохо. Отец ходил вон, не жаловался. Аэно же обрядился в неудобное тряпье, сцепив зубы, и наотрез отказался вплетать в волосы ленты, которые ему пыталась впихнуть поджимающая губы местная служанка.
Неаньял, жемчужина Светлых земель, город-сказка, город-мечта… Мечта была, да. Покинуть его как можно скорее, прихватив Кэльха и семью. Аэно прекрасно видел, как неуютно учителю среди ветра и воды, как огневик запахивается в плащ, стараясь удержать тепло — ему тоже пришлось вырядиться в дурацкий местный наряд. Да Аэно самому здесь совершенно не нравилось! Может быть, летом он и восхитился бы архитектурой, всеми этими ажурными башенками-балкончиками, налепившимися на прочные глыбы зданий, ветряками, крутившимися там и тут, толкавшим по многочисленным акведукам воду в изящные фонтаны, может быть, даже прокатился бы на лодочке по основным «улицам» города, лежащим внизу, под тонкими, огороженными лишь условными перилами пешеходными дорожками…
Пока же он старательно грелся собственным огнем, потому что иначе стучал бы зубами от холода. Влажный ветер нес с моря омерзительную ледяную крупу, пробирал до костей и трепал развешенные всюду ленты и флажки. Неудивительно, что по такой погоде отец запретил жене с дочерью даже высовываться из дома, велел побольше времени проводить у огня и держаться подальше от холодных пустых комнат.
Аэно не повезло, ему пришлось вместе с отцом два дня шляться по чужим домам, улыбаться так, что к вечеру сводило челюсти, и стараться выглядеть безобидным идиотом: к глупому горцу хотя бы не цеплялись. Потому что, выдай он то, что кипело в душе — какое там хамство, сразу дуэль, а точнее, с десяток!
Единственным островком спокойствия в этом безумии был Кэльх. Он взирал на все происходящее с теплой полуулыбкой, вежливо кланялся, если того требовали обстоятельства, и, казалось, не слышал шепотков за спиной. Только вот по вечерам, когда Аэно, наплевав на все, затаскивал учителя в свою комнату под предлогом уроков, огонь в камине бился так, будто готов был выплеснуться из-за решетки на пол. Аэно старательно гнал от себя желание, чтоб так оно и стало. Чтобы выметнулись из-за частых узорных прутьев освобожденные их слитной волей языки огня, окружая, согревая, даруя уверенность и силу.
Здесь всюду, в любом доме, огонь был окружен металлом и камнем, загнан в тесные рамки. Словно в темнице, в тюрьме! А уж как его взбесил увиденный в последнем посещенном ими поместье парадный камин, где решетка изображала то ли волны, то ли завитки ветра, а с внутренней стороны была усеяна длинными острыми шипами — этого он словами передать не мог.
— Самый темный, самый страшный, — улыбнулся тем вечером Кэльх, тоже заметивший эту деталь. — Аэно, ты никогда не задумывался, почему именно мы темные, а они — светлые?
Нехин фыркнул:
— Не особенно. Хотя я еще могу понять воздушников, вроде как они все такие светлые и возвышенные. А на поверку… — он вспомнил допросы казненного убийцы, с трудом сглотнул вязкую горечь, внезапно наполнившую рот. — На поверку нет никакой легкости и света. А ты?
— Задумывался, и не раз… Все просто, Аэно: нас больше. Замечал, что ваши карты очень интересно устроены: обрываются, показывая лишь тоненькую полосочку Темных земель? Нам принадлежат огромные территории, тогда как светлым — несколько горных цепей и побережья. Но и этого мало. Огонь — он горит, он рвется вперед, он не может стоять на месте. Мы выиграли на самом деле эту войну. Просто об этом… гм… не принято говорить. Мирный договор, да.
Аэно подался вперед, нырнул под руку, прижимаясь лбом к плечу по уже установившейся и почти укоренившейся за неполный год привычке.
— А ты представляешь, что будет… что было бы с этими Светлыми землями, если бы они сами не призывали Огонь и Землю? Промерзшие, бесплодные пустоши, голод, выкашивающий целые ата-ана… Я представил Эфар…
Страница 64 из 113
