Делай, что должно

— Именно поэтому Светлые земли стоят, как стояли. Почему-то все боялись, что Огонь обезумеет, пройдет по ним, выжигая дотла, — Кэльх хмыкнул, так же неосознанно-привычно поглаживая Аэно по спине. — Никому это не нужно. Вообще никому. Равновесие, единство — вот естественное состояние Стихий. Надеюсь, люди хотя бы через несколько поколений поймут это… Ладно, идем спать. Завтра очередной визит, зато потом, наконец, Совет и домой.

— Еще немножко, пожалуйста, — протянул Аэно. — Расскажи что-нибудь? Как… Как тебе дали твое прозвище?

— Ну… Куда более глупо, чем тебе. Точнее, по чужой дури, ну и моей немножко. У меня две старшие сестры — сущие мальчишки, обе нэх. Как-то зимой мы трое и еще несколько детей решили удрать в лес на целый день. Удрать-то удрали, погуляли хорошо, только умудрились заблудиться. У нас леса — не то что у вас, там и армия потеряться может, не найдешь.

— Правда? — Аэно широко раскрыл глаза. — А ты говорил — равнина, ровная как стол. А как можно потеряться в лесу, деревья-то низкие.

В глазах Кэльха плескалось веселье, но огневик все-таки пересилил себя, не расхохотался наивному вопросу.

— Смотри, — он потянул одеяло на кровати, на краю которой они сидели, заставил его лечь неровными складками. — Это ведь не горы, так? Почти плоско, но тут выше, там ниже… А теперь представь, что все это поросло деревьями. Большими, нет, огромными — самые низкие выше тебя, самые высокие — голову запрокинешь, и все равно верхушки не увидишь. И стоят рядышком, а между ними еще кустами заросло.

Аэно недоверчиво щурился, но прерывать не спешил. Сам все увидит. Внутри плеснуло горечью: да, увидит. Да, сам. Один. Без Кэльха. И это, даже если будет волшебно, как сказка, все равно будет совсем не так, как если бы показал учитель. Так, как показывал ему горы сам Аэно: взяв за руку, остановив на краю пропасти, дав ощутить ладони ветра, росу, запах горных трав.

— Заблудились мы хорошо, — выдернул его из грустных мыслей голос учителя. — Ночь, зима… От ветра лес защищает, но не от холода. И звери у нас водятся… Хотели залезть на деревья, так один мальчишка навернулся, ногу сломал. А сестры — что им было, только-только силу приняли. Все на магию рассчитывали, дурехи. Смогли развести огонь, да поддержать его сил не хватило. Я сидел всю ночь и не давал костру угаснуть, по нему нас и нашли.

Аэно хмыкнул:

— Они что, не знали, что дерево отлично горит? Да если даже в нашем лесу остаться зимой ночевать, всегда можно найти сухие ветки или мох.

— Две дурехи, которым магия голову вскружила, — голос Кэльха потеплел, будто не о старших сестрах говорил, а о младших. — Они попросту не знали, где что искать, наломали не тех веток — как я на них ругался… Мне за это прозвище и дали, Аэно. Не за то, что спас — за то, что знал. Знал и смог.

— А сколько лет тебе было? Если они — старшие, и при том только приняли силу… — Аэно поднял голову и пытливо посмотрел на мужчину. — Ты получил прозвище до совершеннолетия?

— Десять, — Кэльх лукаво сощурился, глядя на него сверху вниз. — У нас и так бывает.

— С ума сойти!

Чего в его голосе было больше: восхищения или возмущения глупым поступком девчонок, потащивших совсем еще ребенка в зимний лес, Аэно и сам бы не смог сказать.

— Лучше идти спать, поверь мне. Доброй ночи, Аэно.

— Доброй, — вздохнув, юноша разжал руки, отпуская его.

Глава 15

Последний день перед назначенным заседанием Совета, но далеко не последний в столице, выдался для Аэно нелегким во всех смыслах. Отец еще накануне поставил его перед фактом: их пригласили в поместье Чистейшего рода анн-Матонаи, с которым у нехо Аирэна было довольно много торговых связей. Аэно малодушно порадовался, что это не еще один из многочисленных родичей, визиты к которым уже порядком истощили его терпение. Вдобавок, к его удивлению, отец позволил одеться так, как захочется. Ему бы заподозрить неладное, но он был совсем не искушен в интригах. Только порадовался разрешению, долго и придирчиво выбирал наряд, чтобы и выглядело прилично, и ничто не развевалось, не путалось и не мешало.

По сути, он выбрал парадную вариацию своего повседневного платья: узкие брюки, расшитые по боковым швам узорами; сорочку с присборенными у манжет рукавами и, как дань моде, украшенным серебряной тесьмой воротом; безрукавку, застегивающуюся не на одну петельку, а на пять, с выполненными из синего опала пуговицами, длиной по середину бедра, а не по пояс, как привык. Единственное, в чем он уступил отцу — вместо куртки, подбитой рысьим мехом, накинул на плечи широкий теплый плащ.