Фандом: Ориджиналы. Все это началось очень давно, до великой Войны Стихий, до раскола Темных и Светлых земель. Все началось с амбиций, алчности и жажды власти одного лишь человека. Все закончится кошмарным столкновением сил… или нет? На страже будущего, на страже мира встают Хранители, те, кого призвали сами Стихии, чтобы сделать то, что должно. Сделать или выгореть. Аэно по прозвищу «Аэнья» никогда не говорит вторую часть этой своеобразной клятвы Хранителей. Он говорит«Значит, мы сделаем».
358 мин, 31 сек 8560
Огляделся, глубоко вдохнул, полной грудью: пока жили в поместье, вокруг все время был чужой огонь, занимавший куда больше. А сейчас — только Аэно и дорога, и возможность оглядеть все свежим взором, не замутненным болезнью.
— Каждая земля прекрасна, — улыбнулся юноша. — Расскажи мне о Фарате. Хочу увидеть его сперва таким, как видел ты.
Кэльх крепко задумался: в столице он бывал раньше часто, особенно когда только-только принял обязанности Хранителя. Так что были и правильные воспоминания, не выцветшие, почти выгоревшие, а те, которыми хотелось поделиться.
— Костер до небес, — вот было первое, что пришло на ум. — Огромный, Аэно, светлыми языками — к облакам, искрами воздушных шаров, углями и дровами домов. Они, наверное, тебе странными покажутся. Одновременно приземистые и легкие, я сам не знаю, как так умудрились построить. Из светлого, теплого камня, а из окон — полотнища, всюду разные, пестрые, яркие. Люди между собой соревнуются, у кого красивее. И зелень, много зелени: деревья на улицах, цветы в кадках… Земляные без этого не могут, а огневики повсюду зажигают фонари. Представляешь: улица, по центру деревья высажены, ровной линией, а в кронах — множество крохотных фонариков? И такими же фонариками — спешащие по своим делам люди.
Аэно внимал, живое воображение рисовало самые фантастические картины, от которых он невольно усмехался. Даже тряхнул головой, чтоб прогнать самую забавную из головы: важно выступающих под сенью деревьев людей, несущих на головах вместо волос то языки огня, то вычурные бронзовые фонарики с цветными стеклами — в зависимости от того, был ли человек в воображении Аэно огненным или же земляным. Оно же, это самое воображение, нарисовало ему в этой толпе и Кэльха — в плаще с огненными перьями-крыльями, с гладеньким, но так и норовящим встать дыбом хохолком, как у Чи`ата.
А тот, не зная об этих фантазиях, продолжал:
— Еще скульптуры. Земляные от этого без ума, им дай волю — они все дома от фундамента до крыши барельефами украсят. Но в столице за этим внимательно следят, чтобы всего в меру было, поэтому порой надо осмотреться, чтобы что-то такое заметить. Химер, под крышей или поддерживающих водостоки, резьбу над окнами, сценку, спрятанную где-нибудь за ветвями дерева. Когда строят новые дома, среди столичных мастеров сражения идут: чья очередь украшать, кому в этот раз с камнем работать, свои мечты на века воплощать. А кто не с камнем — те металл плавят. Металлических украшений тоже хватает, у нас даже оконные рамы одно время так делали. Потом перестали, но в некоторых домах еще можно найти. Такие окна звучат по-особенному, звонко-звонко, если их открыть и впустить ветер.
Аэно молча впитывал чужие впечатления, бережно, словно цветные стеклышки, просыпавшиеся из полированной трубки детского калейдоскопа, сохранял в своей памяти каждое слово. Будет время — и он купит в лавке сшитые суровой ниткой в толстую тетрадь листы местной тонкой бумаги, походную чернильницу-непроливайку и пару перьев — филигранно откованные металлические острия с резными деревянными ручками, придуманные местными мастерами. Купит — и возьмется записывать не только сказки Ташертиса, легенды, поучительные истории, вроде той, что рассказывал Кэльх о роде Чемса. Все, что помнил из тех двух лет в Эфаре, все, что узнает сейчас. Бездонная память будущего сказителя была способна сохранить все эти сокровища и так, но Аэно хотелось иного: чтобы любой грамотный человек, темный ли, светлый ли, мог прочесть то, что он знал. А еще — чтобы девочка вроде Нии однажды взяла в руки книгу — и испытала то, что испытывал он. Чтобы вместе с ним проехала сквозь сонную, разморенную жаром уходящего лета деревушку, в которой они когда-то ночевали. Чтобы вместе с ним выбралась на широкий торговый тракт и невольно распахнула глаза, глядя на огромные повозки на широченных литых колесах, запряженные могучими быками, шагающими вперед мерно и неутомимо. Чтобы так же восхищенно принюхивалась к ароматам сдобы, проезжая ранним утром мимо лотка уличного торговца. Вот разве что смех Кэльха, спешившегося, чтобы купить им обоим по пышной булке с мелкими орехами — как же тут любят добавлять в выпечку орехи! — Аэно решил оставить себе. А вот кренделя — ими он, пожалуй, поделится с той девчушкой.
Книгу — не тетрадь, — в кожаном переплете, с чуть розоватым обрезом чистых страниц, он купил себе в первой же лавке. И все шесть дней неспешного пути периодически устраивал ее на высокой седельной луке, привешивал к поясу чернильницу и покрывал страницы ровными строками убористым мелким почерком с резкими росчерками под некоторыми знаками. Выспрашивал у Кэльха местные сказки, предания, легенды — и записывал их, вплетая в описания природы, деревушек и городов, людей и животных, лесов и полей.
Кэльх посмеивался, глядя на это, и все сулил выделить под записи отдельную полку. Только не над кроватью, чтобы однажды не рухнула на голову под тяжестью томов.
— Каждая земля прекрасна, — улыбнулся юноша. — Расскажи мне о Фарате. Хочу увидеть его сперва таким, как видел ты.
Кэльх крепко задумался: в столице он бывал раньше часто, особенно когда только-только принял обязанности Хранителя. Так что были и правильные воспоминания, не выцветшие, почти выгоревшие, а те, которыми хотелось поделиться.
— Костер до небес, — вот было первое, что пришло на ум. — Огромный, Аэно, светлыми языками — к облакам, искрами воздушных шаров, углями и дровами домов. Они, наверное, тебе странными покажутся. Одновременно приземистые и легкие, я сам не знаю, как так умудрились построить. Из светлого, теплого камня, а из окон — полотнища, всюду разные, пестрые, яркие. Люди между собой соревнуются, у кого красивее. И зелень, много зелени: деревья на улицах, цветы в кадках… Земляные без этого не могут, а огневики повсюду зажигают фонари. Представляешь: улица, по центру деревья высажены, ровной линией, а в кронах — множество крохотных фонариков? И такими же фонариками — спешащие по своим делам люди.
Аэно внимал, живое воображение рисовало самые фантастические картины, от которых он невольно усмехался. Даже тряхнул головой, чтоб прогнать самую забавную из головы: важно выступающих под сенью деревьев людей, несущих на головах вместо волос то языки огня, то вычурные бронзовые фонарики с цветными стеклами — в зависимости от того, был ли человек в воображении Аэно огненным или же земляным. Оно же, это самое воображение, нарисовало ему в этой толпе и Кэльха — в плаще с огненными перьями-крыльями, с гладеньким, но так и норовящим встать дыбом хохолком, как у Чи`ата.
А тот, не зная об этих фантазиях, продолжал:
— Еще скульптуры. Земляные от этого без ума, им дай волю — они все дома от фундамента до крыши барельефами украсят. Но в столице за этим внимательно следят, чтобы всего в меру было, поэтому порой надо осмотреться, чтобы что-то такое заметить. Химер, под крышей или поддерживающих водостоки, резьбу над окнами, сценку, спрятанную где-нибудь за ветвями дерева. Когда строят новые дома, среди столичных мастеров сражения идут: чья очередь украшать, кому в этот раз с камнем работать, свои мечты на века воплощать. А кто не с камнем — те металл плавят. Металлических украшений тоже хватает, у нас даже оконные рамы одно время так делали. Потом перестали, но в некоторых домах еще можно найти. Такие окна звучат по-особенному, звонко-звонко, если их открыть и впустить ветер.
Аэно молча впитывал чужие впечатления, бережно, словно цветные стеклышки, просыпавшиеся из полированной трубки детского калейдоскопа, сохранял в своей памяти каждое слово. Будет время — и он купит в лавке сшитые суровой ниткой в толстую тетрадь листы местной тонкой бумаги, походную чернильницу-непроливайку и пару перьев — филигранно откованные металлические острия с резными деревянными ручками, придуманные местными мастерами. Купит — и возьмется записывать не только сказки Ташертиса, легенды, поучительные истории, вроде той, что рассказывал Кэльх о роде Чемса. Все, что помнил из тех двух лет в Эфаре, все, что узнает сейчас. Бездонная память будущего сказителя была способна сохранить все эти сокровища и так, но Аэно хотелось иного: чтобы любой грамотный человек, темный ли, светлый ли, мог прочесть то, что он знал. А еще — чтобы девочка вроде Нии однажды взяла в руки книгу — и испытала то, что испытывал он. Чтобы вместе с ним проехала сквозь сонную, разморенную жаром уходящего лета деревушку, в которой они когда-то ночевали. Чтобы вместе с ним выбралась на широкий торговый тракт и невольно распахнула глаза, глядя на огромные повозки на широченных литых колесах, запряженные могучими быками, шагающими вперед мерно и неутомимо. Чтобы так же восхищенно принюхивалась к ароматам сдобы, проезжая ранним утром мимо лотка уличного торговца. Вот разве что смех Кэльха, спешившегося, чтобы купить им обоим по пышной булке с мелкими орехами — как же тут любят добавлять в выпечку орехи! — Аэно решил оставить себе. А вот кренделя — ими он, пожалуй, поделится с той девчушкой.
Книгу — не тетрадь, — в кожаном переплете, с чуть розоватым обрезом чистых страниц, он купил себе в первой же лавке. И все шесть дней неспешного пути периодически устраивал ее на высокой седельной луке, привешивал к поясу чернильницу и покрывал страницы ровными строками убористым мелким почерком с резкими росчерками под некоторыми знаками. Выспрашивал у Кэльха местные сказки, предания, легенды — и записывал их, вплетая в описания природы, деревушек и городов, людей и животных, лесов и полей.
Кэльх посмеивался, глядя на это, и все сулил выделить под записи отдельную полку. Только не над кроватью, чтобы однажды не рухнула на голову под тяжестью томов.
Страница 19 из 99
