Фандом: Ориджиналы. Все это началось очень давно, до великой Войны Стихий, до раскола Темных и Светлых земель. Все началось с амбиций, алчности и жажды власти одного лишь человека. Все закончится кошмарным столкновением сил… или нет? На страже будущего, на страже мира встают Хранители, те, кого призвали сами Стихии, чтобы сделать то, что должно. Сделать или выгореть. Аэно по прозвищу «Аэнья» никогда не говорит вторую часть этой своеобразной клятвы Хранителей. Он говорит«Значит, мы сделаем».
358 мин, 31 сек 8561
— Отчего ж только полку? — хихикал юноша. — Давай сразу шкаф поставим — пополам тебе и мне? Хотя, нет, зачем тебе шкаф, тебе надо в стены ровными рядами гвоздики вбивать и картины вешать. Только рамочек накупить или наделать.
— Куда их, в два слоя, что ли? — смеялся в ответ Кэльх. — Рысенок, я слишком быстро рисую, никаких стен не хватит!
И действительно: за лето стопки изрисованных листов разлетелись по всей комнате, порой грозя занять даже бережно хранимый чистым подоконник, на котором кормили птиц или сидели сами.
— На потолок!
Аэно эти листы — наброски, черновики, начатые и неоконченные рисунки, — бережно собирал, пересматривая и восхищаясь в который раз умением Кэльха схватить мгновение, запечатлеть его в десятке стремительных штрихов — то однотонных, коричневым или черным грифелем на шершавой бумаге, то тонкой кистью по влажным листам, чтоб краска растекалась, рождая полутона и тени, то густыми, жирными мазками плотной краски по загрунтованному полотну, натянутому на деревянную рамку. Последних картин было немного, за лето Кэльх начал и полностью закончил только одну, которую Аэно немедленно, едва просохло масло, повесил напротив постели и перед сном обязательно любовался ею. Было чем: косые лучи утреннего солнца падали на камни Белых Столбов, освещая спрятанное меж щебня и прошлогодней травы гнездышко и крохотную птичку-наседку, рядом с которой вился ее храбрый маленький защитник, сверкая серебристой изнанкой крыльев и хвоста.
Так, за шутками и разговорами, доехали и даже не заметили. Просто очень оживленной стала дорога, широкой, что и четыре повозки в ряд проедут, вокруг сновали всадники, пешие, проносились мимо изящные кареты, запряженные легкими, поджарыми лошадями. Аэно стало не до записей: такой момент он просто не мог упустить, не прочувствовав всем собой. Потому что на горизонте действительно разгоралось зарево, как и обещал Кэльх: до неба, до самых легких облаков, на фоне которых круглыми бусинами были рассыпаны яркие воздушные шары.
О таких Аэно пока только слышал и дивился. В Светлых землях некоторые воздушники послабее придумали из провощенной ткани и планок делать себе крылья, со временем это вылилось в целую сеть гонцов. Здесь же пошли другим путем: да, Огню и Земле Воздух был не подвластен, управлять полетом никто из местных не мог. Но вот нагреть воздух и заполнить им огромный пузырь из особой плотной, но легкой ткани — запросто, и такие шары, привязанные прочными длинными канатами, служили для осмотра местности и просто для развлечения.
— А мы поднимемся на таком? Ох, какая красота, это гобелен? Кэльх, смотри, это же сценка из древнейшей истории? — Аэно не хватало еще как минимум десятка глаз, чтобы все-все рассмотреть, и умения раздваиваться, чтобы побродить по широким и узким улочкам, заполненным народом. Он впервые попал в такой большой город, и сравнить его с Неаньялом не мог — это были совершенно разные города. Люди, вернее, нэх, попадавшиеся им навстречу, даже приостанавливались и провожали всадников взглядами, ощущая чистейший восторг, изливающийся от совсем еще юного огневика с непривычной для Темных земель внешностью.
— Аэно, Аэно, да закройся же ты хоть немного, — только и улыбался Кэльх, глядя, как тот вертится в седле, и направляя лошадей на неприметную неширокую улочку, заросшую раскидистыми деревьями. — Успеешь разглядеть, мы сюда не на один день приехали!
— Зачем же, — прозвучал рядом чуть скрипучий голос. — Мальчик так ярко сияет, это ведь никому не повредит.
Аэно смутился, рассматривая самого настоящего «колдуна», как с гравюр из старинных книг сказок: в длинном коричневато-зеленом балахоне, с львиной гривой седых волос, лишь слегка усмиренной кожаным ремешком с гроздью яшмовых бусин. От старика веяло седой древней силой, тяжелой мощью, способной разрушить гору и сотворить из обломков мост, подобный Пальцу Великана.
— Разве что ему самому, ошалеет в конец, — Кэльх буквально слетел с седла, обнял этого незнакомца — огненные вообще часто при встрече обнимались, делясь своим теплом с другими. — Раз снова видеть, Шатал!
— И я рад тебя видеть, огонек. Какими судьбами в Фарат занесло? — говор у Шатала был совсем не характерный для темного — обстоятельный и неторопливый, и Аэно прекрасно понимал его. И проникался безотчетным доверием к этому, без сомнения, сильному нэх Земли.
— Совет вызвал, так бы мы еще до конца лета дома просидели, — Кэльх обернулся, поманил Аэно. — Мой ученик, Аэно Аэнья. «Надежда» по-горски. А это Шатал Опора, бессменный страж дома Хранителей.
Аэно с трудом удержал смешок, до того забавно прозвучали имя и прозвище рядом. Но все же сдержался, спешился, кланяясь так, как подобало поклониться старшему, облеченному уважением и некоторой властью. Не нехо, но и не простому этину. И только охнул, когда и его коротко обняли, так, что кости хрустнули.
— Совету кланяться будешь, не мне. Да вы идите, отдохните с дороги… или наоборот, погуляйте. Вечером поговорим, как поровнее гореть будете.
— Куда их, в два слоя, что ли? — смеялся в ответ Кэльх. — Рысенок, я слишком быстро рисую, никаких стен не хватит!
И действительно: за лето стопки изрисованных листов разлетелись по всей комнате, порой грозя занять даже бережно хранимый чистым подоконник, на котором кормили птиц или сидели сами.
— На потолок!
Аэно эти листы — наброски, черновики, начатые и неоконченные рисунки, — бережно собирал, пересматривая и восхищаясь в который раз умением Кэльха схватить мгновение, запечатлеть его в десятке стремительных штрихов — то однотонных, коричневым или черным грифелем на шершавой бумаге, то тонкой кистью по влажным листам, чтоб краска растекалась, рождая полутона и тени, то густыми, жирными мазками плотной краски по загрунтованному полотну, натянутому на деревянную рамку. Последних картин было немного, за лето Кэльх начал и полностью закончил только одну, которую Аэно немедленно, едва просохло масло, повесил напротив постели и перед сном обязательно любовался ею. Было чем: косые лучи утреннего солнца падали на камни Белых Столбов, освещая спрятанное меж щебня и прошлогодней травы гнездышко и крохотную птичку-наседку, рядом с которой вился ее храбрый маленький защитник, сверкая серебристой изнанкой крыльев и хвоста.
Так, за шутками и разговорами, доехали и даже не заметили. Просто очень оживленной стала дорога, широкой, что и четыре повозки в ряд проедут, вокруг сновали всадники, пешие, проносились мимо изящные кареты, запряженные легкими, поджарыми лошадями. Аэно стало не до записей: такой момент он просто не мог упустить, не прочувствовав всем собой. Потому что на горизонте действительно разгоралось зарево, как и обещал Кэльх: до неба, до самых легких облаков, на фоне которых круглыми бусинами были рассыпаны яркие воздушные шары.
О таких Аэно пока только слышал и дивился. В Светлых землях некоторые воздушники послабее придумали из провощенной ткани и планок делать себе крылья, со временем это вылилось в целую сеть гонцов. Здесь же пошли другим путем: да, Огню и Земле Воздух был не подвластен, управлять полетом никто из местных не мог. Но вот нагреть воздух и заполнить им огромный пузырь из особой плотной, но легкой ткани — запросто, и такие шары, привязанные прочными длинными канатами, служили для осмотра местности и просто для развлечения.
— А мы поднимемся на таком? Ох, какая красота, это гобелен? Кэльх, смотри, это же сценка из древнейшей истории? — Аэно не хватало еще как минимум десятка глаз, чтобы все-все рассмотреть, и умения раздваиваться, чтобы побродить по широким и узким улочкам, заполненным народом. Он впервые попал в такой большой город, и сравнить его с Неаньялом не мог — это были совершенно разные города. Люди, вернее, нэх, попадавшиеся им навстречу, даже приостанавливались и провожали всадников взглядами, ощущая чистейший восторг, изливающийся от совсем еще юного огневика с непривычной для Темных земель внешностью.
— Аэно, Аэно, да закройся же ты хоть немного, — только и улыбался Кэльх, глядя, как тот вертится в седле, и направляя лошадей на неприметную неширокую улочку, заросшую раскидистыми деревьями. — Успеешь разглядеть, мы сюда не на один день приехали!
— Зачем же, — прозвучал рядом чуть скрипучий голос. — Мальчик так ярко сияет, это ведь никому не повредит.
Аэно смутился, рассматривая самого настоящего «колдуна», как с гравюр из старинных книг сказок: в длинном коричневато-зеленом балахоне, с львиной гривой седых волос, лишь слегка усмиренной кожаным ремешком с гроздью яшмовых бусин. От старика веяло седой древней силой, тяжелой мощью, способной разрушить гору и сотворить из обломков мост, подобный Пальцу Великана.
— Разве что ему самому, ошалеет в конец, — Кэльх буквально слетел с седла, обнял этого незнакомца — огненные вообще часто при встрече обнимались, делясь своим теплом с другими. — Раз снова видеть, Шатал!
— И я рад тебя видеть, огонек. Какими судьбами в Фарат занесло? — говор у Шатала был совсем не характерный для темного — обстоятельный и неторопливый, и Аэно прекрасно понимал его. И проникался безотчетным доверием к этому, без сомнения, сильному нэх Земли.
— Совет вызвал, так бы мы еще до конца лета дома просидели, — Кэльх обернулся, поманил Аэно. — Мой ученик, Аэно Аэнья. «Надежда» по-горски. А это Шатал Опора, бессменный страж дома Хранителей.
Аэно с трудом удержал смешок, до того забавно прозвучали имя и прозвище рядом. Но все же сдержался, спешился, кланяясь так, как подобало поклониться старшему, облеченному уважением и некоторой властью. Не нехо, но и не простому этину. И только охнул, когда и его коротко обняли, так, что кости хрустнули.
— Совету кланяться будешь, не мне. Да вы идите, отдохните с дороги… или наоборот, погуляйте. Вечером поговорим, как поровнее гореть будете.
Страница 20 из 99
