Фандом: Ориджиналы. Все это началось очень давно, до великой Войны Стихий, до раскола Темных и Светлых земель. Все началось с амбиций, алчности и жажды власти одного лишь человека. Все закончится кошмарным столкновением сил… или нет? На страже будущего, на страже мира встают Хранители, те, кого призвали сами Стихии, чтобы сделать то, что должно. Сделать или выгореть. Аэно по прозвищу «Аэнья» никогда не говорит вторую часть этой своеобразной клятвы Хранителей. Он говорит«Значит, мы сделаем».
358 мин, 31 сек 8574
Следующие два дня прошли в установившемся порядке: до обеда Аэно и Кэльх просиживали в библиотеке, продолжая выискивать и систематизировать все, что только могли найти о медленном выгорании, после шли за Чезарой в тот самый сад, и уже вместе с ней — обедать в какое-нибудь заведение, которых в Фарате оказалось видимо-невидимо. И если в первый день их вела за собой именно Чезара, то в эти дни ведущим то и дело оказывался Аэно, исподволь, незаметно сужая круги, как делал это и в доме Солнечных, подбираясь к Кэйлоку. О цели своей «охоты» он Кэльху не говорил, только попросил во время этих прогулок как можно сильнее греть Чезару. Даже если вымотаются — ничего, вечером отдохнут. Шатал им и меду обещал достать какого-то особенного, который только тут делали.
В итоге на улицах на них аж оборачивались: виданное ли дело, такой костер идет? Кэльх на тепло не скупился, обнимал не сопротивляющуюся Чезару за плечи, прикрывал полой плаща, по такому случаю сменившему спаш и расцветившемуся огненными перьями. И улыбался, тепло и уютно, как умел делать только он, не одними губами — всем собою. Аэно вился рядом, рассказывал горские байки, заставляя Чезару смеяться, брал за руку, а то и обнимал — только до плеч не доставал, даже эта вроде бы невысокая девушка была выше него, так что ложилась его рука на ее пояс, прижимая осторожно, ласково. Для него — как сестру, а вот со стороны что там казалось… Видно, именно то, что требовалось юному огненному, потому что у идущего навстречу темного удивленно и зло исказилось лицо.
Аэно узнал его еще издали: нэх Кайса описала удивительно точно. Смазливое, правильное лицо, аккуратная прическа и глаза, как две черные вишни, маленькие и вечно сощуренные. На первый взгляд — будто вот-вот улыбнется, на второй — в каком-то недовольстве миром. Когда мужчина завидел троицу нэх, прищур стал почти злым. Он даже не поздоровался, остановился напротив, вынуждая остановиться и их, сказал, словно горсть сколопендр выплюнул:
— А говорили, что, как мы расстались, ты себе места не находишь, все обо мне тоскуешь. А я гляжу — времени даром не теряла, уже двух полюбовников себе нашла?
Чезара, только что смеявшаяся над горскими побасенками, взглянула на него, моргнула, медленно-медленно. Глаза, самую малость ожившие, превратились в тусклые камушки.
— Кнешт…
— И как тебе? С двумя-то? Даже я себе такого не позволял! Потаскуха…
Аэно, напряженный, как тетива горского самострела, знал, что нельзя ему сейчас отвлекаться, но сдержаться, когда оскорбляют женщину, да еще кто! Шагнул вперед, сожалея, что любимый нож остался в гостином доме — в Фарате было не принято разгуливать по улицам с оружием, стража бдела.
— Ты, выкидыш тайшэ, прикуси свой грязный язык, пока я тебе его не укоротил вместе с головой!
— Аэно! — оставить замершую Чезару Кэльх просто боялся, поэтому хоть в голос пытался вложить все, что хотел передать. — Прекрати!
— Ты еще кто? — Кнешт окинул взглядом замершего перед ним юношу, для темного по виду так сущего мальчишку. — Чезка, не стыдно тебе детей совращать?
Аэно зарычал, гневно полыхнуло нестерпимо-белым пламя на сжавшихся кулаках… И Чезара словно очнулась, ахнула, кинулась вперед:
— Аэно, стой! Не стоит он того!
Внутри у юного огненного ликующе взревела сила: он, чуткой струной настроенный сейчас на девушку, ощутил, как оборвалось что-то то ли внутри нее, то ли вовне, глухо чавкнуло, как гнилая веревка. Потом в него вцепились в четыре руки, сжали запястья, не давая шевельнуться. Хватка у Чезары оказалась на удивление сильная, а про Кэльха и говорить нечего.
— Пошел вон! — коротко рявкнул он на осознавшего, что чуть не превратился в горстку пепла, Кнешта. Того как ветром сдуло, только дробно простучали каблуки щегольских сапожек. Аэно же разом расслабился, рассмеялся:
— Все уже, отпускайте меня, синяков наставите!
— А ты не пугай так… Чуть белым пламенем не полыхнул, — напряженно отозвался Кэльх, но пальцы разжал: чуял, что сменилось уже настроение, не злость пламя подпитывает. Чазара и вовсе глазами хлопала, как спросонья, оглядывалась, пытаясь понять, где она, что она, и почему.
Аэно только кивнул, повел плечом: «после все-все объясню».
— Ну… теперь вот есть хочу, лоток пирожков бы умял! У этина Урда та-а-акие пирожки вкусные, с яблоками, с вишней засахаренной, м-м-м!
Чезара закивала:
— Точно, и по пути нам! У него и с мясом завертыши вкуснее всего получаются. Идем скорей, а то и мне чего-то есть захотелось.
Они рванули вперед так, что Кэльх не то, что пару успокаивающих слов случайным прохожим, свидетелям сцены, сказать, он даже острые, хищные перья, укрывшие плащ, погасить не успел.
В итоге на улицах на них аж оборачивались: виданное ли дело, такой костер идет? Кэльх на тепло не скупился, обнимал не сопротивляющуюся Чезару за плечи, прикрывал полой плаща, по такому случаю сменившему спаш и расцветившемуся огненными перьями. И улыбался, тепло и уютно, как умел делать только он, не одними губами — всем собою. Аэно вился рядом, рассказывал горские байки, заставляя Чезару смеяться, брал за руку, а то и обнимал — только до плеч не доставал, даже эта вроде бы невысокая девушка была выше него, так что ложилась его рука на ее пояс, прижимая осторожно, ласково. Для него — как сестру, а вот со стороны что там казалось… Видно, именно то, что требовалось юному огненному, потому что у идущего навстречу темного удивленно и зло исказилось лицо.
Аэно узнал его еще издали: нэх Кайса описала удивительно точно. Смазливое, правильное лицо, аккуратная прическа и глаза, как две черные вишни, маленькие и вечно сощуренные. На первый взгляд — будто вот-вот улыбнется, на второй — в каком-то недовольстве миром. Когда мужчина завидел троицу нэх, прищур стал почти злым. Он даже не поздоровался, остановился напротив, вынуждая остановиться и их, сказал, словно горсть сколопендр выплюнул:
— А говорили, что, как мы расстались, ты себе места не находишь, все обо мне тоскуешь. А я гляжу — времени даром не теряла, уже двух полюбовников себе нашла?
Чезара, только что смеявшаяся над горскими побасенками, взглянула на него, моргнула, медленно-медленно. Глаза, самую малость ожившие, превратились в тусклые камушки.
— Кнешт…
— И как тебе? С двумя-то? Даже я себе такого не позволял! Потаскуха…
Аэно, напряженный, как тетива горского самострела, знал, что нельзя ему сейчас отвлекаться, но сдержаться, когда оскорбляют женщину, да еще кто! Шагнул вперед, сожалея, что любимый нож остался в гостином доме — в Фарате было не принято разгуливать по улицам с оружием, стража бдела.
— Ты, выкидыш тайшэ, прикуси свой грязный язык, пока я тебе его не укоротил вместе с головой!
— Аэно! — оставить замершую Чезару Кэльх просто боялся, поэтому хоть в голос пытался вложить все, что хотел передать. — Прекрати!
— Ты еще кто? — Кнешт окинул взглядом замершего перед ним юношу, для темного по виду так сущего мальчишку. — Чезка, не стыдно тебе детей совращать?
Аэно зарычал, гневно полыхнуло нестерпимо-белым пламя на сжавшихся кулаках… И Чезара словно очнулась, ахнула, кинулась вперед:
— Аэно, стой! Не стоит он того!
Внутри у юного огненного ликующе взревела сила: он, чуткой струной настроенный сейчас на девушку, ощутил, как оборвалось что-то то ли внутри нее, то ли вовне, глухо чавкнуло, как гнилая веревка. Потом в него вцепились в четыре руки, сжали запястья, не давая шевельнуться. Хватка у Чезары оказалась на удивление сильная, а про Кэльха и говорить нечего.
— Пошел вон! — коротко рявкнул он на осознавшего, что чуть не превратился в горстку пепла, Кнешта. Того как ветром сдуло, только дробно простучали каблуки щегольских сапожек. Аэно же разом расслабился, рассмеялся:
— Все уже, отпускайте меня, синяков наставите!
— А ты не пугай так… Чуть белым пламенем не полыхнул, — напряженно отозвался Кэльх, но пальцы разжал: чуял, что сменилось уже настроение, не злость пламя подпитывает. Чазара и вовсе глазами хлопала, как спросонья, оглядывалась, пытаясь понять, где она, что она, и почему.
Аэно только кивнул, повел плечом: «после все-все объясню».
— Ну… теперь вот есть хочу, лоток пирожков бы умял! У этина Урда та-а-акие пирожки вкусные, с яблоками, с вишней засахаренной, м-м-м!
Чезара закивала:
— Точно, и по пути нам! У него и с мясом завертыши вкуснее всего получаются. Идем скорей, а то и мне чего-то есть захотелось.
Они рванули вперед так, что Кэльх не то, что пару успокаивающих слов случайным прохожим, свидетелям сцены, сказать, он даже острые, хищные перья, укрывшие плащ, погасить не успел.
Страница 32 из 99
