Делай, что должно. Хранители

Мелкий сосудик, лопнувший от перенапряжения, Ниилела даже лечить не стала, дело-то пустяковое, просто привкус крови во рту от такого. А вот общую усталость тела, творившего магию уже на внутренних ресурсах, она вылечить не могла. Это вообще лучше лечить таким же земляным, а не воднику-недоучке.

Шорс подошел, укоризненно покачал головой, на что земляной только усмехнулся.

— Зато я закончил, брат, закончил одной ночью, и дальше можно работать с тем, что сделано.

Какой он был! Усталый, осунувшийся, запыленный — а глаза горели гордостью. Удивительные для мага Земли глаза — не привычно-черные, как у многих южан, не яшмовые, хотя сила Земли именно так чаще всего проявляла себя в человеческой внешности. Синие, как у дракко, были у этого мага глаза. Ниилелу бросило в жар, когда поняла, что беззастенчиво пялится на него — в эти невозможные глазищи. Земляной еще усилил ее смущение: поймал за руку, сжал тонкие пальцы.

— Спасибо, сестричка. Нежные у тебя руки.

— Не за что, — она с трудом заставила себя сказать это слово: — брат. Я ничего такого ж не…

— Вода из твоих рук целебнее отвара хисмин, — усугубил маг.

Оба водника улыбались, не скрываясь.

— Сестренка, может, и мне поднесешь глоток? — хрипловато пробасил тот второй, что поднимал жилу.

На это Ниилела смогла только что-то смущенно пискнуть и убежать за флягой к дракко, кляня себя на чем горы стоят: почему сразу две не взяла, дуреха? Рук же две! А голова одна и дурная!

Лагерь Датнаш готовился к празднику. Ниилела не постеснялась спросить, к какому именно. Оказалось — Первой Росы. Это символизировало наступление осени, и вроде как должна была пойти на убыль невозможная жара, в чем лично Ния очень сомневалась.

— Ночи станут холоднее, — говорил Шорс.

Вот в этом сомневаться не приходилось. Но пока Ния особых перемен не замечала.

Праздник этот не был привязан к какой-то определенной дате. Его приход определяли водники каким-то своим чутьем. Светлорожденной предрекали, что и она этому научится, а как же. Через пару лет так точно будет чуять влагу в воздухе пустыни, как заправская кочевница.

Пока же старшие женщины готовили угощение из того, что добыли на охоте мужчины. А те, в свою очередь, готовили подарки. Нию к подготовке привлекали наравне с остальными девушками. Ради праздника не жалели ни топлива, ни пищи: посредине лагеря, на том, что условно именовалось тут площадью, в добром десятке медных казанов тушилось мясо, благоухая пряными травами, упревала зерновая каша с сушеными фруктами и медом — редкостное лакомство: раздобыть в пустыне мед было делом весьма опасным. Да, тут водились пчелы, и были они совсем не похожи на тех, к которым Ния привыкла у себя в горах. Дикие, крупные, мохнатые и очень ядовитые, они собирали нектар с пустынных растений в тот краткий период весеннего цветения, что наполнял безжизненные пески буйством красок и ароматов. Потом впадали в спячку на большую часть года. Найти гнездо поблизости от «диких», природных оазисов было большой удачей и смертельным риском. И все же находили, забирали не все соты, оставляя ровно столько, сколько требовалось рою, чтобы не погибнуть.

Готовили шурпа — вываривали крупные кости и выбивали из них мозг, резали тонкими полосками хрящи из крыльев дракко, кусочками — сердце, печень и легкие, мозг, и все это тушили в молоке тех же дракко. Когда Ния узнала, что эти ящеры — не совсем ящеры, что своих детенышей они тоже кормят молоком, у нее случился острый приступ удивления пополам с умилением. А еще понимания: так много надо узнать, так много спросить… Но при этом не надоедать окружающим, хотя, будь ее воля, забрасывала бы вопросами. И вообще, стоило, как Аэно, завести себе книгу для записей, чтобы не забыть ничего. Это она сглупила, что не взяла. Приходилось полагаться только на собственную память, расспрашивать, если было место и время. Всех: Шорса, если он оказывался рядом, того земляного — Сатор Шайхадд его звали, людей в лагере во время отдыха, сейчас — женщин за готовкой.

А когда готовка была закончена… Тут наступило и вовсе что-то невообразимое: женская часть лагеря огородила себе уголок у колодца и после принялась прихорашиваться. Там как раз выставили на яростное солнце еще с утра кожаные мехи с водой, чтоб согрелись. Никто не стеснялся — вот в чем был подвох. Мужчины в эту часть лагеря вовсе и шагу в это время сделать не смели. Это было так странно, что Ниилела даже не краснела, хотя глаза были, как две плошки: виданное ли дело, такое творить! Но предвкушение праздника было сильнее, к тому же, она надеялась, что получится еще хоть словом перемолвиться с Сатором…