Делай, что должно. Хранители

Земляной запал ей в память. Ния пока сама себе не хотела признаваться, но и в душу тоже. Что-то в нем было такое… Только вот она — дочь Эфара, нейхини. А значит, никаких опрометчивых шагов, сначала присмотреться, что да как, каков собой. Ну, внутри. Внешне-то хор-рош, смотреть и смотреть бы. Она ошиблась: он был молод, но все же постарше нее. На десять лет старше, уж об этом вызнать труда не составило, особенно когда рассказывала с огромными от восторга глазами о том, что увидела там, на месте будущего оазиса Датнаш. Старшие женщины не преминули просветить о том, кто таков, как зовут, чем дышит, чем живет. Даже прозвище перевели, посмеиваясь. Песчаным червем его обозвали, да не они, а пришлые. Мол, как-то срочно нужно было сказать о надвигающейся буре, дракко не было, пешком — не успеть. Вот и собрал землю, заставил её ожить, да не просто ожить, а превратив в громадную песчаную змею. Водились тут такие, слепые и кольчатые, действительно на червей похожие, Ния своими глазами видела. Только парень по молодости обиделся и назвался по-своему, чтобы звучало гордо. А то — «червь»…

Прозвище Ние нравилось. Было в нем что-то… похожее на шорох осыпающихся дюн, на шелест песка по их гребням, спрессованным ветром в монолит. Шайхадд… И в то же время — твердая надежность каменного ложа под водной жилой. Ния не могла себе запретить думать о нем, не хватало на это сил.

Женщины выкупались, вымыли свои роскошные косы — здесь не принято было резать волос с самого рождения, ни мужчинам, ни женщинам. Ниилела смотрела на то, как под легким ветерком сушатся эти шелковые пелены, сверкают и переливаются солнечными искрами… и завидовала. А они завидовали — по-доброму, без толики злости — ее тяжелым пепельным кудрям. Вот уж что стоило труда промыть, ополаскивать пришлось долго, долго и сушиться, а потом еще и расчесывать все это богатство. Она даже в сердцах хотела отрезать, как сделал брат — отговаривали все, особенно старшие женщины.

— Что ты, деточка! Нельзя!

— Но почему? — недоумевала Ния. — Отрастет же, а пока удобней будет!

— В волосах, как считают у нас, запас жизненных сил, — усмехнулась ей Варияна, старшая над женщинами лагеря. — Да и просто не принято.

Расчесывали Нию в шесть рук. И косу плели так же, бережно, осторожно, выплетая из своевольных кудрей что-то узорное, что сама Ния только на ощупь и могла оценить. А потом принесли, с миру по нитке, праздничный наряд. Тут-то девушка и ахнула: куда подевались повседневные белые шалва и рубахи! Алые, зеленые, синие, желтые, оранжевые — переплетались на ткани замысловатые узоры, сверкал драгоценный сердоликовый бисер, сухо перещелкивались костяные подвески, украшенные искусно врезанными в кость камнями-кабошонами из редкостного и баснословно дорогого синего и зеленого опала, прохладной тяжестью ложились на ключицы ожерелья из резных костяных бусин, перенизанных с огнистыми топазами.

— Да это ж… Это же не я! — только и смогла выдохнуть Ния, когда одели, посмеиваясь над её восторгами. — Вот совсем-совсем не я!

— Зато какая вышла красавица, — хитро сверкнула глазами Варияна.

Цветной дахат вместо повседневного башта придерживал сегодня настоящий венец с длинными подвесками, края дахата прицепили к браслетам со сквозными прорезными узорами, почти по-горски присобравшими широкие рукава бирюзово-сине-зеленой рубахи.

— Танцевать будешь — акмену оперенью позавидуют!

Акмену назывались здешние хищные птицы, похожие на сокола, только грудка и изнанка крыльев у них отличались ярким голубым оперением, делавшим их невидимками на фоне неба. Ния почти задохнулась: еще и танцевать? Да она же только горские танцы и знает! Они хоть к наряду подходят, а те, которые учила с учителями — о тех и вообще вспоминать не хочется, оставить в пыльных гулких залах. Но щеки вспыхнули не от этого. Если танцы…

— А как принято? Кто к кому подходит? — живо поинтересовалась она, вызвав общий смех.

— Все ко всем. В Росную Ночь стесняться не принято. Нравится парень — идешь к нему, нравится парню девица — и он подойдет. Никто в обиде не останется и без тепла не замерзнет.

Вот тут щеки у Ниилелы и заалели. Если так… ой, что ж будет! Ой, как охота взглянуть на Сатора — ведь наверняка же тоже готовился!

— Особенно мужчин без тепла оставить нельзя никак, они-то для себя воду не грели, — прыснул кто-то, и все вокруг закатились смехом, всплескивая руками.

Быстро убрали ширмы — катился к закату день, мужчины уже кошмы разостлали, подушки принесли, на белое полотно выставили все, что было наготовлено и специально к празднику привезено из обжитых оазисов. И фрукты, и зелень, и вино в пузатых глиняных бутылях — редкость для кочевого народа. Его и было немного, от силы каждому по чарке налить.