Фандом: Ориджиналы. Все это началось очень давно, до великой Войны Стихий, до раскола Темных и Светлых земель. Все началось с амбиций, алчности и жажды власти одного лишь человека. Все закончится кошмарным столкновением сил… или нет? На страже будущего, на страже мира встают Хранители, те, кого призвали сами Стихии, чтобы сделать то, что должно. Сделать или выгореть. Аэно по прозвищу «Аэнья» никогда не говорит вторую часть этой своеобразной клятвы Хранителей. Он говорит«Значит, мы сделаем».
358 мин, 31 сек 9641
Мужчины ждали у кошм — выстроились длинным рядом, красавцы как на подбор, в ярких нарядах, лучших, приберегаемых для таких вот редких праздников. Задорно сверкали глазами: вот воздадут должное искусству женщин, и можно будет разобрать инструменты, а играть хоть на флейте, хоть на катто — двойном барабанчике, похожем формой на песочные часы, хоть на колокольцах, очень напомнивших Ние знакомые горские онни, хоть на струнном чиве, умели все.
К Ние чуть наклонилась Варияна, к которой девушка неосознанно жалась поближе, боясь попасть впросак:
— Сейчас наше время, мы ведем: садись рядом с тем, кого хочешь накормить, угощай. Ты к пище ручки приложила изрядно, так что вправе. Да не смущайся, мужи наши за честь почтут из твоих ручек хоть лепешку с шурпа принять. Ну, идем.
И они пошли. Гордо выступали все эти женщины и девушки, гордо несли себя. Ния ощущала себя среди них странно, хотя тоже гордо вышагивала вперед, слыша сухой перестук бусин-подвесок. Смущалась от взглядов, пока не поняла: не только на нее так смотрят. И все воспринимают это как должное, потому что красивы, потому что цену себе знают, потому что… Ой, да много «потому» и«что». И Ния просто тоже приняла происходящее как должное, позволила общему потоку увлечь, закружить, только все высматривала тот камушек, у какого остановиться. Мелькнуло лицо Шорса, ему Ния улыбнулась, но и только, да и тот лишь кивнул в ответ. Еще знакомые: молодые и пожилые, те, с кем она ездила в пустыню, с кем училась и у кого училась. И — Сатор. И — остановиться, опустить ресницы, потому что сердце в груди бухает, только из-за гула голосов и звонкого женского смеха не слышно. А он припал на колено, коснулся обеих рук, забрал пальцы в шершавые ладони.
— Накормишь меня, красавица? Камень из твоих рук медовой лепешкой станет.
— Брось, буду я тебя камнями кормить, — невольно рассмеялась Ниилела. — Ты только самого вкусного заслужил!
И ведь не врала, не лукавила ни капли. Действительно заслужил, всего и разом, как все здесь. Но вот в её глазах — в особенности. И на кошмы повела его за руку, усадила рядом, поражаясь тому, с какой хищной, звериной грацией устраивался Сатор — на расстоянии тепла, соблюдая строгие обычаи кочевого племени. Как с поклоном подал ей свою миску, чтоб наполнила, чем пожелает. Вкусов его Ния не знала, но собиралась узнать. И вообще все-все о нем узнать, потому что невозможно же: как тут вообще двигаться и думать, когда эти глаза рядом? Да они как Око Удэши, в них нырнуть и не выныривать.
Рядом ели, смеялись, перешучивались, хвалили — Ния не замечала. Только его, только то, что говорил Сатор, его немудреные, но искренние похвалы, то, как касался осторожно ее рук, принимая наполненную золотистым вином костяную чару.
— Твоя ласка, Нийя, — так странно выговаривал ее краткое имя.
И вроде бы все так говорили, и вроде просто выражение такое, а все равно щеки горели.
— Потанцуешь со мной? Ну, потом, когда… Только я по-вашему не умею!
— Я научу, это не трудно, — он улыбался, открыто, ярко, от вина стали ярче губы, поблескивали в свете зажженных после заката магических светильников ровные белые зубы. Поцеловать бы, да как резким рывком: нельзя, честь нейхини! Сначала присмотреться, потом — к отцу, разрешения спрашивать, если и впрямь все по душе придется. Воспитание нехо Аирэна было настолько жестким, настолько въелось в самую суть, что Ния даже в руки себя взять смогла. Улыбалась, смеялась, тянула за рукав, когда зазвучала музыка, но и только. А внутри — мысли, мысли, мысли… Снова вспомнился брат, на задворках разума всколыхнулась зависть — ему-то, огневику, было не только можно, но и нужно обниматься, вот бы и ей Стихии подарили огонь! А потом как под дых ударило: а ты бы тогда попала сюда, дурочка? Познакомилась бы со всеми этими людьми — и с ним, с Сатором? Нет? Вот и не гневи Стихии. Зажми себя в кулак, ты дочь нехо Чистейшего рода!
Ния видела танцы горские, горячие, буйные, походившие на схватку больше, чем на что-то иное — мужские. И плывущих, словно гордые орлицы в небе, женщин Эфара. Здесь было иначе. Сатор показывал ей движения — одинаковые для всех, переплетал пальцы и вел под вздернутыми вверх руками других пар, чтобы встать в начале вереницы — «родничок». Обнимал ладонями подчеркнутую шелковым поясом талию и кружил, а она взмахивала руками-рукавами-дахатом и смеялась, уже не в силах сдерживать заходящееся сердце. Хотелось, до потери сознания хотелось, чтоб прижал крепче, чтоб сам — сам! — наклонился, уколол усами… Горели щеки от таких мыслей. Сладко и больно тянуло под ложечкой.
Смогла, удержалась. Удержала себя в руках, не натворила глупостей. Даже когда Сатор отвел чуть в сторону от площади и светильников, в темноту, усадил на песок, на свой разостланный дахат, чтобы отдышалась, чтобы пришла в себя, глядя на огромные яркие звезды — даже там по уму, а не по сердцу сделала. Улыбнулась и спросила:
— А у вас только на праздник женщины выбирать могут?
К Ние чуть наклонилась Варияна, к которой девушка неосознанно жалась поближе, боясь попасть впросак:
— Сейчас наше время, мы ведем: садись рядом с тем, кого хочешь накормить, угощай. Ты к пище ручки приложила изрядно, так что вправе. Да не смущайся, мужи наши за честь почтут из твоих ручек хоть лепешку с шурпа принять. Ну, идем.
И они пошли. Гордо выступали все эти женщины и девушки, гордо несли себя. Ния ощущала себя среди них странно, хотя тоже гордо вышагивала вперед, слыша сухой перестук бусин-подвесок. Смущалась от взглядов, пока не поняла: не только на нее так смотрят. И все воспринимают это как должное, потому что красивы, потому что цену себе знают, потому что… Ой, да много «потому» и«что». И Ния просто тоже приняла происходящее как должное, позволила общему потоку увлечь, закружить, только все высматривала тот камушек, у какого остановиться. Мелькнуло лицо Шорса, ему Ния улыбнулась, но и только, да и тот лишь кивнул в ответ. Еще знакомые: молодые и пожилые, те, с кем она ездила в пустыню, с кем училась и у кого училась. И — Сатор. И — остановиться, опустить ресницы, потому что сердце в груди бухает, только из-за гула голосов и звонкого женского смеха не слышно. А он припал на колено, коснулся обеих рук, забрал пальцы в шершавые ладони.
— Накормишь меня, красавица? Камень из твоих рук медовой лепешкой станет.
— Брось, буду я тебя камнями кормить, — невольно рассмеялась Ниилела. — Ты только самого вкусного заслужил!
И ведь не врала, не лукавила ни капли. Действительно заслужил, всего и разом, как все здесь. Но вот в её глазах — в особенности. И на кошмы повела его за руку, усадила рядом, поражаясь тому, с какой хищной, звериной грацией устраивался Сатор — на расстоянии тепла, соблюдая строгие обычаи кочевого племени. Как с поклоном подал ей свою миску, чтоб наполнила, чем пожелает. Вкусов его Ния не знала, но собиралась узнать. И вообще все-все о нем узнать, потому что невозможно же: как тут вообще двигаться и думать, когда эти глаза рядом? Да они как Око Удэши, в них нырнуть и не выныривать.
Рядом ели, смеялись, перешучивались, хвалили — Ния не замечала. Только его, только то, что говорил Сатор, его немудреные, но искренние похвалы, то, как касался осторожно ее рук, принимая наполненную золотистым вином костяную чару.
— Твоя ласка, Нийя, — так странно выговаривал ее краткое имя.
И вроде бы все так говорили, и вроде просто выражение такое, а все равно щеки горели.
— Потанцуешь со мной? Ну, потом, когда… Только я по-вашему не умею!
— Я научу, это не трудно, — он улыбался, открыто, ярко, от вина стали ярче губы, поблескивали в свете зажженных после заката магических светильников ровные белые зубы. Поцеловать бы, да как резким рывком: нельзя, честь нейхини! Сначала присмотреться, потом — к отцу, разрешения спрашивать, если и впрямь все по душе придется. Воспитание нехо Аирэна было настолько жестким, настолько въелось в самую суть, что Ния даже в руки себя взять смогла. Улыбалась, смеялась, тянула за рукав, когда зазвучала музыка, но и только. А внутри — мысли, мысли, мысли… Снова вспомнился брат, на задворках разума всколыхнулась зависть — ему-то, огневику, было не только можно, но и нужно обниматься, вот бы и ей Стихии подарили огонь! А потом как под дых ударило: а ты бы тогда попала сюда, дурочка? Познакомилась бы со всеми этими людьми — и с ним, с Сатором? Нет? Вот и не гневи Стихии. Зажми себя в кулак, ты дочь нехо Чистейшего рода!
Ния видела танцы горские, горячие, буйные, походившие на схватку больше, чем на что-то иное — мужские. И плывущих, словно гордые орлицы в небе, женщин Эфара. Здесь было иначе. Сатор показывал ей движения — одинаковые для всех, переплетал пальцы и вел под вздернутыми вверх руками других пар, чтобы встать в начале вереницы — «родничок». Обнимал ладонями подчеркнутую шелковым поясом талию и кружил, а она взмахивала руками-рукавами-дахатом и смеялась, уже не в силах сдерживать заходящееся сердце. Хотелось, до потери сознания хотелось, чтоб прижал крепче, чтоб сам — сам! — наклонился, уколол усами… Горели щеки от таких мыслей. Сладко и больно тянуло под ложечкой.
Смогла, удержалась. Удержала себя в руках, не натворила глупостей. Даже когда Сатор отвел чуть в сторону от площади и светильников, в темноту, усадил на песок, на свой разостланный дахат, чтобы отдышалась, чтобы пришла в себя, глядя на огромные яркие звезды — даже там по уму, а не по сердцу сделала. Улыбнулась и спросила:
— А у вас только на праздник женщины выбирать могут?
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 61 из 99
