Делай, что должно. Хранители

Если бы Шорса кто-то когда-то спросил, знает ли он, как себя чувствует еще живой, но уже выпотрошенный черве-змей, он бы не смог ответить, но ровно до того момента, как Аэно-Аэнья пришел к нему с вопросами. После — сумел бы описать в красках, потому что именно так себя и ощущал под огненным взглядом и напором чужой силы, похожей на кольцо огня, поймавшее в степи зверя. Обманчиво-неподвижная, стоит такая стена пламени до неба, не торопясь пожирать добычу. И только вода шипит, не в силах уйти, исходя паром. После два кувшина выглотал, и все равно казалось, что внутри раскаленная пустыня, а откуда-то из-за угла следят два внимательных звериных глаза.

Поэтому он даже не удивился, увидев потрепанного, уставившегося в потолок немигающим взором Сатора. К этому все и шло, если так подумать. Просто сел на пол возле непривычной высокой кровати, сложил руки на коленях.

— Как ты, брат?

— Поверить не могу, что жив остался, брат, — просипел Шайхадд.

В какой-то момент там, в кругу, он в самом деле попрощался с жизнью. Тиски ветра были безжалостны, как кузнечный пресс, он, никогда не испытывавший внутри своего черве-змея трудностей с дыханием, начал задыхаться, хватая мгновенно онемевшими губами ледяной воздух.

— Ну, полно, — не выдержав, усмехнулся Шорс. — Стал бы хозяин неба убивать тебя. Вот выпотрошить, проверить, что внутри — другое дело. Сын его в отца, такой же зверь чуткий.

— И что дальше? — Сатор пошевелился, хотя местная лекарка запретила вставать, велев отлежаться хотя бы несколько часов.

— А дальше — проси нэх Шорса стать твоим сватом, — прозвучал от дверей веселый голос одного из тех, о ком шла речь.

Сатор приподнялся на локтях, вперив внимательный взгляд в Аэно. Что слышал — в голове не укладывалось, по лицу видно было. Шорс только усмехнулся.

— Стоит ли спешить? Или по вашим обычаям свадьба — дело быстрое?

— Нет, не быстрое. Но перед свадьбой полагается помолвка, и ее отец затягивать не будет. Или, — светлые, как желтоватый сердолик, глаза, встретившись с синими, налились яростным пламенем, — ты уже передумал?

— Лежи, брат, лежи, — поднявшийся на ноги Шорс положил руку на плечо дернувшегося и обмякшего от слабости Сатора. — Смеется зверь, не видишь?

— Не… смешно! — только и выдавил тот. — Не передумал!

И выдохнул он это так, что было ясно: помолвке быть. Вот только на ноги встанет, и сразу же.

Идти на ужин не хотелось. Наведываться к Тамае за чем-нибудь, способным унять головную боль — тоже. Аэно, возвращаясь от Сатора, отловил этина Намайо и приказал принести ужин в их с Кэльхом комнату. Ему хотелось лечь, уткнуться в колени любимому лицом и попросить, чтоб расчесал — долго, медленно, с силой нажимая округлыми зубчиками гребня на кожу головы. Это было самое лучшее лекарство от такой напасти, что он вообще знал. К тому же, Кэльх обещал поговорить с ним сегодня по душам, а это было важно.

— Ты сделал все, что мог, и даже больше, — сказал ему Кэльх, когда устроились на кровати, и под руками замелькал гребень. — Ния будет счастлива.

— Угу, — говорить Аэно не хотелось, он только покрепче обнял руками колени Кэльха и едва не замурлыкал от удовольствия, чувствуя, как отступает навязчивая боль. — Рассказывай, леа энно. Спрашивать тебя не хочу — расскажи сам, что сочтешь нужным.

— Знать бы, что оно — нужное… — чуть печально усмехнулся Кэльх. — Я ведь запутался, рысенок. Привык к тому, что есть вот такой вот глупый Хранитель-учитель, привык к ученикам, к тому, что все так и будет… Буду учить, возвращаться домой, уезжать снова. Иногда — помогать людям. По кругу, вроде все разное, но до того одинаковое… Повзрослеют племянники, у них появятся дети, а я буду все такой же. Неизменный, застывший.

— Это огонь-то? — насмешливо фыркнул Аэно, но не пошевелился, только тихонько застонал от удовольствия, когда Кэльх несколько раз провел по какой-то особенно болезненной точке, где от этого словно горячий узел разошелся.

— Тише, у тебя вся шерсть колтунами, — Кэльх прошелся там же еще раз, пальцами, распутывая явно не волосы. — Огонь, именно. Может, это из-за выгорания, рысенок, может, еще почему. Не знаю. Но я отвык меняться, полыхнул один раз, становясь Хранителем — и все. Помнишь, как я сюда приехал, как пытался остаться собой? И сам не заметил, как Эфар в кровь проник и изменил. Долго не замечал, упорно… Не всякий земляной таким терпением похвастается. А потом — накрыло. Встретился сам с собой и ужаснулся: кто этот чужак и где я?

— А я тебе успокоиться не давал, дергал, тянул, да еще и, кажется, всякий раз в другую сторону? Ох… еще вот тут, да, любимый. Как я руки твои люблю, кэлэх амэ … ….

— Как котенок клубок ниток запутал. Так узлы затянул, что мне аж плохо стало, пока не распутался, не разглядел нового себя — все поверить не мог. Думал уж, совсем головы лишился, творю, сам не знаю что… Нет. Знал, что творил, только отчета себе не давал.